Амонашвили Ш.А. “Здравствуйте, дети!”

Реклама

Здравствуйте дети!

В пособии раскрывается опыт работы с шестилетними детьми в подготовительном классе школы. В нем автор обобщает результаты своей педагогической деятельности, своих наблюдений над формированием личности самых маленьких школьников. Книга написана в виде рассказа и размышлений педагога, ставшего организатором увлекательной школьной жизни малышей. В ней раскрываются психологические особенности этой возрастной группы, специфика содержания, форм и методов обучения и воспитания шестилеток.

 

О КНИГЕ

ББК 74.212 А62

Рецензенты:

учительница начальных классов школы № 296 Москвы Е. Я. Береговская;

доцент кафедры педагогики начального обучения МГПИ им. В. И. Ленина Л. Р. Болотина;

преподаватель Московского педагогического училища № 1 им. К. Д. Ушинского А. П. Леонтьева

Предисловие А. В. Петровского

Фото М. В. Насберга
Амонашвили Шалва Александрович — ‘Здравствуйте, дети!’

А

4306010000-783

20-83

103 (03)83

Редактор С. А. Меренкова

Художник Б. Л. Николаев

Художественный редактор Т. Г. Никулина

Технические редакторы И. В. Квасницкая, Е. Н. Зелянина

Корректоры Н. В. Лепендина, Р. Б. Штутман

ИБ № 7237

Сдано в набор 14.11.82. Подписано к печати 21.11.83. Формат 60X90 1/16. Бум. офсетная №2. Гарнит. литературная. Печать офсетная. Усл. печ. л.. 13,0+0,25 форз. Усл. кр.-отт. 14,5. Ун.-изд. л. 14,25+0,28 форз. Тираж 400000 экз. Цена 60 коп. Заказ 653.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Просвещение» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 3-й проезд Марьиной рощи, 41. Смоленский полиграфкомбинат Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Смоленск-20, ул. Смольянинова,1

А62 Амонашвили Ш. А. Здравствуйте, дети!: Пособие для учителя/ Предисл. А. В. Петровского. — М.: Просвещение, 1983. — 208 с., ил.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Каков бы ни был тираж книги Ш. А. Амонашвили «Здравствуйте, дети!»,- это будет, я считаю, капля в море читательских запросов на нее. В самом деле, у нас в стране миллионы учителей начальной школы, для которых эта книга в полном смысле слова — хлеб насущный, сотня миллионов родителей, которые будут читать эту уж не такую маленькую по объему книгу с неослабевающим интересом до последней ее страницы.

Книга Ш. А. Амонашвили удивительным образом не поддается определению по жанру. Все, казалось бы, очень просто — автор делится опытом обучения детей шестилетнего возраста, опираясь на свою многолетнюю педагогическую практику (хотя это нигде не упомянуто в книге, и для читателя автор просто учитель начальной школы, но в действительности Ш. А. Амонашвили — видный советский ученый, доктор психологических наук, профессор). Перед нами, по существу, учебно-методическое пособие, раскрывающее приемы и способы обучения детей-шестилеток. Этому впечатлению отвечает описание (с рисунками, схемами) многочисленных собственно методических средств обучения чтению, письму и начаткам математики, к которым с успехом прибегают автор и его сотрудники, добиваясь от детей эффективного усвоения основ соответствующих учебных предметов. Здесь читатель — и раньше всего учитель начальной школы, а также воспитатель детского сада — найдет все богатство методических средств обучения, которые своим происхождением обязаны психолого-педагогическим идеям Л. С. Выготского, Д. Н. Узнадзе, Л. В. Занкова, Б. И. Хачапуридзе, Д. Б. Эльконина, В. В. Давыдова и многих других советских психологов. Так что же — методическое пособие, учебная книга для учителей начальных классов? Ничего подобного! Перед нами педагогическая поэма в полном смысле этого слова, подлинное поэтическое произведение. После известной книги А С. Макаренко я не знаю ни одной другой, которая в такой степени заслуживала бы определения: поэтическая педагогика. Впрочем, как мне кажется, для самого Ш. А. Амонашвили его произведение не столько педагогическая поэма, сколько педагогическая симфония. Тончайшее музыкальное звучание сопровождает каждый описанный автором момент его общения с детьми, и не случайно сам автор представляет себе каждый наступающий день встреч с его маленькими учениками в богатстве многоголосья воспитательных мелодий и их бесчисленных вариаций. «Эта симфония каждого школьного дня,- пишет Ш. А. Амонашвили, — звучит в моих ушах звуками детского жриамули» (В переводе с грузинского — щебет, гомон детей и птиц). И это позволяет ему, педагогу, составлять «партитуру» каждого школьного дня подобно тому, как композитор пишет партитуру оперного акта или сюиты для фортепьяно с оркестром.

Лейтмотивом педагогической симфонии, которая разыгрывается на страницах книги, неизменно остается любовь к детям, чуткое отношение к нежной душе ребенка, которую так легко ранить, задеть неосторожным словом или поступком. В Тбилиси я был на уроке, который вел Шалва Александрович. Классу задан вопрос. Несколько ребятишек подняли руки. Своей стремительной походкой учитель подходит к одному из них и тихо говорит: «Дато, ответь мне на ушко». Дато что-то ему увлеченно нашептывает. Шалва Александрович, улыбаясь, слушает, потом, ласково погладив его по голове, очень тихо шепчет: «Дато, подумай еще немного». Дато, насупив свои черные, густые брови, весь уходит в размышления, а учитель уже около другого ученика, который встал и громко, уверенно отвечает на вопрос.

Недавно одна моя знакомая рассказывала о своей пятилетней дочке: «Вхожу в комнату, а Танюша о чем-то задумалась, да как-то уж очень ушла в себя. Я ее даже два раза окликнула, прежде чем она отозвалась. «О чем ты так задумалась?» И вдруг она отвечает: «Ничего, мамочка. Это я думаю о своем. О детском…» Дети думают о своем, о детском. Это их маленький мир, в который нам, взрослым, проникнуть трудно, а между тем надо проникнуть, иначе нам не удастся приобщить их к миру взрослых людей, а следовательно, обеспечить им необходимую социализацию, воспитать их в направлении, желательном для нас, воспитателей. Можно попытаться сделать это путем приказа, угрозы, принуждения и можно так, как это делает Ш. А. Амонашвили, — глубоким проникновением в помыслы ребенка, в смысл его поступков, используя все его внутренние потенции, апеллируя к доброте, великодушию, чувству юмора, живой любознательности, потребности в творческом овладении действительностью. «Свое, детское» становится в этом случае для ученика тем богатством и той радостью, которой он спешит скорее, как можно скорее поделиться с учителем. И при этом дети знают, что учителю важно и интересно все, что интересно и важно для них самих. Учитель всегда в горении педагогического творчества, даже если не все его решения и действия бесспорны. Нить, связующая педагога и детей, не рвется, не распадается ни разу на протяжении всей книги, и ни на минуту не слабеет внимание читателя к мыслям и делам Ш. А. Амонашвили.

Книга посвящена обучению детей-шестилеток — проблеме чрезвычайно злободневной, острой и актуальной. Как известно, системе народного образования предстоит в ближайшие годы решать трудную задачу — переход к обучению детей начиная с шестилетнего возраста. Как это сделать? Не будет ли это ущербом для детей? Не лишит ли их года детства? В семидесятые годы много было споров вокруг проблемы «шестилеток». Академик А. В. Запорожец, осуществлявший научное руководство исследованиями возможностей обучения пяти- и шестилетних детей в детском саду, подчеркивал, что задачей учебной работы с этой возрастной группой является не акселерирование ребенка, не педалирование его развития, а ампликация, т. е. обогащение его духовного мира, стимулирование его интеллектуальных способностей, расширение кругозора. Экспериментальные детские сады НИИ дошкольного воспитания АПН СССР продемонстрировали успешное решение этой задачи. Эксперимент Ш. А. Амонашвили в школе свидетельствует о том же. Однако стоит задуматься над тем, с какой осторожностью и бережностью надо подходить к детям-шести леткам в условиях массового внедрения опыта их школьного обучения. Пример и образец подобного вдумчивого подхода — вся работа замечательного педагога Ш. А. Амонашвили.

Академик АПН СССР А. В. Петровский

ОТ АВТОРА

Предлагаю вашему вниманию книгу о работе учителя с шестилетними детьми — учениками подготовительного (или, как порой его называют, нулевого) класса школы. В книге обобщен опыт, накопленный за 15 лет экспериментальной работы с этими «необычными» учениками. Остались позади сомнения родителей («Нужно ли отдавать малышей в школу в этом возрасте?»), возражения некоторых ученых («Куда спешить? Детская психика не готова!»)… Прошли годы, и научная проблема подготовительного класса приобрела государственное значение, закрепленное в решениях XXVI съезда КПСС: «Создать предпосылки для постепенного перехода на обучение детей с 6-летнего возраста в подготовительных классах общеобразовательных школ» (Материалы XXVI съезда КПСС — М., 1981, с. 181).

В этой книге я не стану доказывать вам — можно и нужно ли обучать шестилетних детей в условиях школы, детского сада или семьи, ибо считаю, что этот вопрос уже решен положительно — на научной основе, на основе требований жизни и на основе стремления самих детей к учению. Я предпочитаю рассказать вам о том, какую, по моему убеждению, школьную жизнь можно предложить детям шестилетнего возраста.

Приступая к работе над книгой, я поставил перед собой следующие задачи: осмыслить подготовительный класс через призму целостной системы начальной и, по возможности, всей средней школы; показать шестилетнего ребенка не только как ученика (его даже трудно назвать учеником в подлинном смысле этого слова), но, в первую очередь, как растущего Человека, имеющего свою многогранную жизнь и сложные взаимоотношения с окружающими; в зависимости от этого показать, что каждый ребенок может быть познан и воспитан как личность только с учетом его действительной жизни, его радостей и огорчений, потребностей и стремлений, способностей и надежд; продемонстрировать наглядно, что шестилетки составляют особую категорию детей, и в работе с ними нельзя механически применять обычную методику работы с первым классом. Наконец, ставил себе также задачу утвердить гуманистические и оптимистические начала педагогики школьной жизни.

Данные задачи определили форму изложения экспериментальной системы работы с «нулевиками»: это размышления педагога о своей практике, о своих исканиях, находках, неудачах. Я описываю пять учебных дней, каждый из которых связан с определенной ступенью школьной жизни детей (начало школьной жизни, овладение букварем и т.д.).

Излагая возникшие передо мной учебно-воспитательные задачи, рассуждаю о способах, принципах их решения на основе гуманистического подхода к детям.

Я не намеревался создавать методическое руководство по обучению отдельным предметам в подготовительном классе. Для меня было важно описать, во-первых, общий подход к организации школьной жизни детей, во-вторых, творческую лабораторию педагога, решающего все новые и новые задачи воспитания и обучения самых маленьких школьников. Книга начинается с размышлений педагога накануне первого сентября и заканчивается размышлениями о завтрашнем дне шестилеток.

Возможно, вам покажется, что опыт этот — экспериментальный, особый, оторванный от действительных условий школы, что сами дети специально подбирались для экспериментального подготовительного класса, что стиль моей педагогической деятельности также индивидуальный и неповторимый. Разумеется, каждый педагог обладает или должен обладать какой-то неповторимой чертой, каждый класс тоже, по всей вероятности, имеет свои неповторимые свойства, каждая школа и педагогические коллективы создают своеобразные условия для обучения и воспитания учеников. Все это верно. Однако было бы неправильно считать, что в силу этих соображений описанный мною опыт экспериментальной работы с шестилетками парит где-то в облаках, откуда действительная земная жизнь еле различима. Этот опыт родился в обычных условиях школы, без специального подбора детей. Что касается моего стиля работы, то, уверяю вас, он не только мой, в него вобрались черты педагогической деятельности многих учителей. Выполняя свой моральный долг, приношу благодарность более чем 100 учителям экспериментальных классов, осуществляющим методические установки, принципы организации жизни детей в школе, предложенные им лабораторией экспериментальной дидактики НИИ педагогики им. Я. С. Гогебашвили МП Грузинской ССР, общее руководство которой возложено на меня. Эти учителя смогли доказать жизнеспособность рекомендуемой нами системы работы с младшими школьниками и за прошедшие 15 лет совместной работы обогатили ее ценными методическими приемами, формами, предложениями.

Моя практика работы с детьми и научный поиск путей организации их радостной и увлекательной жизни в школе, творческое и научное содружество в течение длительного времени со многими учителями экспериментальных классов способствовали тому, что у меня сложились некоторые педагогические убеждения, исходящие из оптимистических, гуманистических начал обучения и воспитания. Вам, по всей вероятности, не все мои соображения покажутся бесспорными. Но если мы станем единомышленниками в самом главном, касающемся того, что обучение и воспитание шестилеток в условиях школы требуют особого педагогического подхода и что содержание и методика начальной ступени школы тоже требуют переосмысления с учетом современных требований жизни и развития советского общества, то Цель этой книги будет достигнута.

Глава I. НАКАНУНЕ (31 августа)

Посвящается

Валерии Гивиевне Ниорадзе,

Нателе Александровне Амонашвили —

учителям и ученым

Дети — мои учителя

Последние дни августа в Тбилиси всегда жаркие. Тает асфальт, и люди как будто теряют интерес ко всему.

На улице мало детей. Большинство из них родители отправили на курорты, в дачные места, в пионерские лагеря, особенно же — в села, к своим бабушкам, дедушкам, сельским родственникам.

Любят дети бывать на селе, играть с сельскими ребятишками, ходить вместе с ними в лес за ежевикой, кизилом, плести корзинки. Это сейчас во мне заговорило мое детство, оставшееся там — в долинах Кахетии, недалеко от Цинандали, от Икалто, от Алаверди и Греми. Бегал я вместе с сельскими ребятишками купаться в ленивой Алазани; садился на лошадь, которая паслась в долине, и скакал на ней без устали; таскали мы на своих плечах мешки с кукурузой и пшеницей на водяную мельницу, и было интересно смотреть, как крутились огромные плоские круглые камни, в такт выбрасывая в амбар горстки душистой муки; устраивали соревнования в борьбе, и на небольшой полянке собиралось почти все село повеселиться.

Нет слов, любят дети бывать на селе — это я точно знаю, потому что сам был ребенком. Там много радостей, больше свободы, шире просторы для страстных и опасных приключений.

Август в Тбилиси тает медленно под огнем солнца, вот уже скоро первое сентября (и мы все знаем, что это значит!), а на улице еще нет детского гомона, мало детей.

А что, если учеба начнется не первого сентября, а на недели две, а то и на месяц позже? Разве можно нормально учиться в такую жару! А там, в деревне, поспевает виноград, поспевают другие фрукты — надо же детям запастись витаминами…

Но школа зовет! Это самый святой призыв, после призыва защитить Родину.

Скоро звонок! И буквально за два-три дня горящий под солнцем город уподобляется огромному распускающемуся цветку, многоцветному, красивому. В него вселяется дух, возвращается жизнь. И ощущаешь, осмысливаешь, может быть, до сих пор не раскрытую для тебя истину: оказывается, старый город, насчитывающий более чем 1500 лет и гордящийся своими Мтацминда и Кашуети, ничего не будет значить, не сможет жить без своих самых молодых граждан, без детей.

Шум! Какой шум на улице, веселье, радость! Дети спешат, дети бегут, кто на велосипеде мчится по тротуару, проскальзывая меж прохожих. Они мешают нам спокойно и уныло ходить по улицам, они меняют тему нашего привычного летнего разговора: «Ой, как жарко!» Лица прохожих более оживленные, озабоченные, радостные — вернулись домой дети!

Термометр пока упорствует. Но какое дело детям до термометра!

38 градусов сегодня! Им разве не жарко?

Нет, не жарко детям! У них другая горячка — они готовятся к школе. Надо приобрести учебники, тетради, авторучки, линейки, готовальни, цветные карандаши. Уложить все это в портфели. Надо приготовить школьную форму, надо выглядеть покрасивее…

Ну что ж, дорогие мои коллеги! И мы заполнили наши учительские. Обменялись приветствиями, впечатлениями. И надо ведь, чтобы в наших портфелях тоже лежали к новому учебному году новые воспитательные планы, новые надежды, а сердца переполнялись трепетным ожиданием встречи с нашими питомцами и нас охватывало неопределенное, смутное состояние волнения и радости!

Если вас действительно охватывают такие чувства, это хорошо, и к вам обязательно придет победа, вы будете награждены самым почетным орденом, учрежденным детьми всего мира,- их любовью и доверием. Ну, а если вас мучает даже представление о ваших будущих уроках, о встречах с этой не любящей подчиняться приказам толпой? Что, тогда?

Но лучше, если дело не дойдет до этого, и вы поспешите…

Однако решайте сами, как поступать!

Последние дни августа я до позднего вечера провожу за своим рабочим столом. Обдумываю, планирую, переоцениваю, подытоживаю, спорю с самим собой, рисую контуры своего педагогического преобразования. Я, воспитатель нескольких поколений детей, хочу расти и развиваться вместе со своими детьми.

И мне кажется, что я куда в более выгодном положении, чем они. У них, у моих «нулевиков», учитель будет один, у меня же — тридцать шесть (а может быть, и больше). Все они станут самыми настойчивыми моими учителями. Я буду учить их читать и писать, считать и умножать, рисовать и петь, а они дадут мне самое высшее педагогическое образование. Только нужно чувствовать себя обучаемым и воспитываемым, чтобы больше узнавать у своих детей, какой педагог им нужен. И сидя за своим письменным столом и обдумывая встречу с моим новым подготовительным классом, я наношу на листок бумаги свою заповедь:

Стремясь познать тайну детской души, педагогического мастерства и науки Педагогики, буду видеть в каждом ребенке своего учителя и воспитателя.

Уже двадцать девять лет изо дня в день проверял я благотворность этой заповеди…

Какие же они, мои маленькие учителя?

Заочное знакомство

Я захватил домой личные дела всех моих детей. Хочу познакомиться с каждым ребенком достаю фотокарточки из личных дел, раскладываю их на столе. Вот мой класс! В ушах у меня звенят звонкие голоса, смех детей. Что это? Детский шум? Неудобно назвать это шумом. Надо иметь педагогический слух, чтобы различить в этом якобы шуме звуки настраивающихся инструментов оркестра, и вас охватит чувство .предвкушения будущей симфонии жизни. Мы ведь не говорим, что птицы шумят, кричат! Вот также и дети не могут шуметь. Из всех слов, которые сейчас приходят мне на память, для названия того специфического детского шуми, которым полна школа, мне кажется, больше всего подходит грузинское слово «жриамули». Оно означает веселый шум птиц и детей. Птиц и детей! Придумали его наши предки, чтобы отмежевать обычный шум людей от детского шума — радостного и веселого.

И вот смотрю я на фотокарточки моих тридцати шести детей и меня охватывает нетерпение встречи с этим детским «жриамули». Я принимаю любовь к «жриамули» как доказательство того, что смогу их понять; а так как мне нравится это «настраивание инструментов», этот детский «жриамули», значит, смогу сам стать обучаемым и воспитываемым. Убежден:

Кому нравится детский «жриамули», тот склонен к педагогической деятельности, а кто уже пристрастился к нему, тот обретает свое профессиональное счастье.

Какие красивые дети, сколько улыбок! Неужели все они сфотографировались только для того, чтобы запечатлеть на них свою радость перед школьным звонком?

Чего вы, дети, ждете от меня? Ваши улыбки вселяют в меня радостную тревогу. Вы так щедры и доверчивы к своему педагогу. Вы еще не видели меня, но уже посылаете мне такие очаровательные улыбки и смотрите на меня такими доверчивыми глазами. Что вы хотите? Чтобы я научил вас разным наукам? А если я окажусь злым, строгим, буду вас наказывать за каждый ваш проступок, буду кричать на вас? Как же тогда — вы все-таки будете тянуться к наукам? Нет, я точно знаю — этого не произойдет. Вы разлюбите педагога со всеми его науками, мудростями, добрыми намерениями по отношению к вам. Так о чем же говорят ваши улыбки, что мне читать в них?

«Мы добрые от рождения, не делайте нас злыми!»

Скажите, пожалуйста, кто из вас произнес эти слова?

Беру первую фотокарточку. «Tea» — написано на обороте имя улыбающейся мне девочки. Надо запомнить лицо, чтобы узнать ее завтра, обратиться по имени. Может быть, ты сказала эти слова?

На обороте другой фотографии стоит — «Гоча». Какие у него кудрявые волосы! Я не буду требовать от родителей, чтобы они постригли мальчика. Пусть ходит так. Что тут плохого? Гоча смеется звонко. «Смотри, мальчик, я узнаю тебя завтра среди тридцати шести детей! Не драчун ли ты? Не капризничаешь?»

«Ния» — читаю имя на следующей фотографии. Она улыбается, нет — смеется, и я вижу, что у нее нет ни одного переднего зуба. Ей, наверное, будет трудно произносить точно многие звуки. Но я не разрешу никому из детей смеяться над ней. «Послушай, Ния, не будешь ли ты ябедничать? Запомните, дети, в нашем классе строго запрещено ябедничать друг на друга!»

У этого мальчугана чуть длинный подбородок. Глазки — умные, с хитрецой, улыбка строгая. «Саша» — читаю на обороте. Постой, ты не тот ли самый Саша?! Тебя еще не было на свете, когда твоя мама уже заботилась о том, в какую школу тебя определить. Мы встретились с ней шесть лет назад по служебному делу, и я рассказал ей о моих педагогических намерениях, о своей работе с детьми. Тогда она и сказала мне: «Я своего ребенка приведу в ваш подготовительный класс». Так значит, ты мой старый знакомый, но завтра мы впервые пожмем друг другу руки.

«Бондо». Наклонил голову, доверчиво улыбается. «А ты, Бондо, добрый? Можешь поделиться с товарищем конфетой? Можешь уступить девочке, защитить слабого?»

А это кто? «Элла». Какая пухленькая. Право, не пойму — улыбается она или фотограф запечатлел ее в момент декламирования стихотворения. «Ты, Элла, наверное, знаешь много стихотворений? А считать до десяти умеешь? А читать? Если ты все это будешь знать, тогда что же мне с тобой делать? Дать тебе другие задания, чтобы ты не теряла интереса к школе? Поживем увидим».

Я перекладываю фотокарточки, как будто рассаживаю детей по партам. Гига, наверное, высокий. Лела тоже, их можно посадить на задней парте. А Марика сядет на первой парте слева. Виктора посажу у окна… Передо мной вырисовывается классная комната с детьми. Я стою у доски.

«Дети, — обращаюсь я мысленно ко всем, — это вы сказали мне, что вы все добрые?»

«Да!» — как будто прозвенел в ушах единодушный ответ.

«Дети, это вы просили меня не делать вас злыми?»

«Да… Да!»

Ну что же, мы еще посмотрим, какая у нас получится педагогика. А теперь еще раз поупражняюсь в запоминании всех лиц и имен. Это, должно быть, Магда. Переворачиваю фотокарточку.

Верно… Это Дато. Нет, ошибся, это Тенго. А Дато вот этот… Проверяю. Верно… Это Тека… Это…

Первый учитель

Каждому из этих детей неделю назад я отправил поздравительное письмо, которое они, наверное, уже получили. И, конечно же, не один раз попросили маму или папу, бабушку или дедушку перечитать его. Вот что я писал:

Здравствуй, дорогой …

Я твой учитель. Меня зовут Шалва Александрович. Поздравляю тебя — ты поступаешь в школу, становишься взрослым. Надеюсь, что мы с тобой станем большими друзьями и что ты будешь дружить со всеми ребятами в классе. А знаешь, сколько у тебя будет товарищей? Тридцать пять. Школа у нас большая, в четыре этажа, с переходами. Ты уже взрослый, и поэтому сам должен найти свой класс. Запомни, как это сделать. Как только поднимешься по ступенькам главного входа, увидишь красные стрелки. Следи за ними, и они приведут тебя в твой класс. На дверях его нарисована ласточка. А если все же запутаешься — не бойся, тебе обязательно помогут найти дорогу пионеры, они дежурят в коридоре.

Я буду ждать тебя в классе, буду рад познакомиться с тобой!

Учитель.

Нужно ли доказывать, что у многих ребят эти письма сейчас лежат под подушками? Письмо на цветной бумаге, адресованное ему, из школы, от первого учителя!

Но каков этот первый в его школьной жизни учитель?

Нет сомнений — в каждой семье в последние дни только и говорят обо мне. Нет, не именно обо мне, а об учителе, который послал это письмо и который 1 сентября встретит своего воспитанника в школе. Говорят по-разному — папы и мамы, бабушки и дедушки — в зависимости от того, у кого что наболело в общении с ребенком, у кого какая точка зрения на воспитание. И нужно ли гадать, что в воображении каждого ребенка его первый учитель, которого он еще в глаза не видел, рисуется по-разному? По-разному рисуются его облик и характер. И почему только я не приписал в конце своего письма просьбу к каждому ребенку, не дал им первое задание: «Возьми цветные карандаши и бумагу и нарисуй своего первого учителя — так, как ты его себе представляешь».

В большинстве семей в воображении ребенка родители и старшие создают образ всезнающего, доброго, чуткого, горячо любящего детей человека. В этих семьях дети нарисовали бы меня в образе доктора Aйбoлитa и, придя в школу, бегали бы за мной по пятам, залезали бы ко мне на колени, задавали бы тысячу вопросов, бесконечно рассказывали бы о себе и полюбили бы меня сразу, потому что доктора Айболита нельзя не любить. Разумеется, для этого будет необходимо, чтобы я обрел черты характера этого доброго доктора.

В некоторых семьях суждения родителей и старших создадут в воображении ребенка существо, строго следящее за любым малейшим проступком каждого ребенка; оно будет наказывать — строго! — всех, кто не слушает старших, не ест все, что дает мама или бабушка, капризничает, шумит и шалит, оно выгонит из школы всех таких детей, оно… Дети в таких семьях нарисовали бы первого своего учителя в облике Бабы-Яги или Буки. А на другой день, придя в школу и увидев своего учителя, закричали бы, что есть мочи, прильнув к матери: «Не хочу в школу!.. Хочу домой!»

Почему создается в одних семьях облик учителя — доктора Айболита, в других — Бабы-Яги? Ведь родителям шестилетних детей давно не страшны никакие Бабы-Яги и Буки, но они пугают ими своих малышей. Почему? Почему некоторые из них берут в союзники в воспитании своих детей этих героев, а не докторов Айболитов? Почему они думают, что ребенка легко воспитывать запугиванием? Мой опыт мне подсказывает: молодые родители просто не знают азбуку воспитания.

И в действительности — откуда им знать эту науку? В школе их этому никто не учил, как будто не они — потенциальные мамы и папы. Надо же понять, что выпускник школы может скоро обзавестись семьей и стать родителем. Вот и «приходят» в дом Бабы-Яги, Кощеи Бессмертные, всевозможные Буки, чтобы ребенок утихомирился, не капризничал, не бегал и не кричал, не ломал игрушки.

Миллионы юношей и девушек, сидящих за студенческими партами, ученые обучают всевозможным наукам, дабы сделать их первоклассными специалистами производства. Но и здесь забывают, что они уже потенциальные мамы и папы и им необходима наука о воспитании. Неужели подразумевается, что тут нечего знать, тут все просто? Какое заблуждение!

О чем я мечтаю в канун первого сентября, сидя до глубокой ночи за своим письменным столом? Вот о чем: чтобы во всех старших классах школьники держали в руках самую красивую книгу и спешили на самый интересный урок, чтобы студенты всех техникумов, вузов, учащиеся профтехучилищ тоже держали эту же самую красивую книгу и спешили послушать самую интересную лекцию. А предмет, который заключен в этих книгах, о котором говорится на этих интересных уроках и лекциях, я бы назвал так — «Человек — созидатель Человека». Педагогика становится обязательной наукой для всех, ибо быть воспитателем — гражданский долг каждого члена общества. Далеко ли до исполнения этой мечты? Как хочется приблизить ее!

А тем временем в школе я буду делать свое…

«Какие у вас очаровательные улыбки, дети! Разве я имею право погасить их в классе? Может быть, есть среди вас такие, которых пугали мною ваши мамы и папы, бабушки и дедушки? Ах, эти взрослые! Не бойтесь меня, дорогие мои, я вовсе не пугало и совсем не злой! Вы любите доктора Айболита? Он же мой друг! Вот видите, у нас есть общий любимец! Так приходите завтра без опоздания. Вы все мне очень нравитесь, и я жду вас с нетерпением!»

Мое общение на расстоянии со своим классом я заканчиваю. Каждую фотокарточку кладу в личное дело. Завтра надо будет отнести их обратно в школу.

Бухгалтерия педагогического времени

У меня давно появилась привычка: в канун сентября подсчитывать количество будущих школьных дней и уроков на весь времени учебный год, на все четыре года начального обучения, высчитывать даже минуты моего непосредственного общения с детьми. В результате меня всегда охватывала тревога из-за нехватки времени, ответственность за то, чтобы не потерять по дороге ни одну секундочку, не посеяв ее на хорошо вспаханном и облагороженном педагогическом поле.

В детстве вместе с сельскими ребятами я собирал на убранном поле оставшиеся колоски. Мы собирали по одному колоску, но когда складывали их вместе, взрослые удивлялись: сколько же могло быть потеряно зерна!

Но как собрать секунды и минуты, которые исчезают сразу, как только их разбросаешь?

Иногда мне представляется, что классные комнаты, школьные коридоры, заполненные детьми, — это то же самое поле, воспитательное, обучающее, по которому непрерывно проходит «педагогический комбайн» — сея и убирая урожай. Но остаются пропавшими бесследно тысячи секундочек и минуточек, которые уже никогда нельзя будет собрать. Это как беспечный сеятель сеет пшеницу, разбрасывая горстки семян направо и налево, не замечая, что они оказываются за пределами’ поля или попадают на невспаханные участки, так и беспечный учитель разбрасывает неповторимые и бесценные семена педагогического времени направо и налево. Если можно было бы собрать все эти драгоценные секунды и израсходовать их содержательно, экономно, скупо, то что это могло бы дать? Мы без труда ввели бы пятидневную учебную неделю, сократили бы длительность уроков, увеличили бы продолжительность перемен. А самое главное — не страдало бы своевременное развитие детей. Ведь каждая педагогическая секунда каждому школьнику нужна в строго определенное время — не раньше, не позже.

Нет, не следует растрачивать педагогические секунды, ибо мы бедны ими, и нет никакой физической и человеческой силы, способной умножить их, приостановить их.

Давно я уже ввел в своей практике пятидневку и 35-минутные уроки. По субботам дети будут дома, а если родители захотят, то могут привести их в школу, и я для них устрою игры, походы, поведу в музей, зоопарк, цирк, кино. Что же в таких условиях получится? Вот что:

Количество учебных дней в одном году — 170

Количество уроков в подготовительном классе — 630 = 28800 мин.

Количество уроков в I, II, III классах в каждом в отдельности — 850 = 29750 мни.

Количество уроков за четыре года начального обучения -3230=113050 мин.

Время активного общения педагога с детьми (на уроках, на переменах, после уроков) в подготовительном классе) — 32300 мин.

Время активного общения педагога с детьми в I, II, III классах в отдельности — 39950 мин.

Время активного общения педагога с детьми за четыре года начального обучения — 154700 мин.

Кажется, какой он длинный — учебный год! Но в какие короткие периоды времени вмещается процесс преобразования растущего человека! За 3230 школьных уроков ребенок вырастет до неузнаваемости: и физически, и умственно. Много ли этих уроков? Надо ли увеличивать их количество? Каков процент соотношения времени общения педагога с детьми за четыре года начального обучения (154 700 мин.) с четырьмя календарными годами жизни детей (2103380 мин.)? Получается… около 7%! Неужели так мало? Только 7% времени жизни младшего школьника приходится на долю школьного воспитания! В подготовительном классе еще меньше — приблизительно 5,5%.

Я встревожен. Может быть, не стоит вводить пятидневку и сокращать уроки на 10 минут? Однако короткие уроки нужны мне, чтобы помочь детям работать, мыслить плодотворно. Чувствую, что нахожусь в педагогическом цейтноте. Ну что же… Человек, любящий жизнь и увлеченный делом, всегда находится в цейтноте. И я записываю заповедь, которой буду следовать с завтрашнего дня:

Находясь в педагогическом цейтноте, часто буду вынужден за считанные секунды решать сложнейшие задачи воспитания, способные менять всю последующую жизнь ребенка. Я должен делать это без спешки и помнить, что я ответствен за его судьбу.

Глава II. «КОГДА Я БЫЛ МАЛЕНЬКИМ…» (День первый)

Человек из будущего

«Когда я 1 сентября прихожу в школу и встречаюсь с детьми, мне кажется, что я бессмертна!» — сказала мне как-то раз Тинатин Михайловна Гелашвили, мой друг и соратник. Тогда я задумался над тем, что в действительности педагог и есть тот человек, которому даны возможность и право стать бессмертным, если только он сам сможет вселить.в своих воспитанников доброту своей души и сделать их сердца отзывчивыми к людским заботам. Истинные педагоги не могут умереть, они только растворяются в тысячах юношей и девушек, превращая их в личности, в людей высоких целей с сердцами Данко.

Сегодня 1 сентября, и я горд. Я внушаю себе, что советский педагог 80-х годов XX столетия — это человек из XXI века, пришедший к детям для того, чтобы зажечь их мечтой о завтрашнем дне, впустить в радости сегодняшнего дня светлый, прозрачный веселый ручеек их завтрашней жизни.

Рано утром я направляюсь в школу. Она находится недалеко от моего дома, и сегодня мне лучше пойти пешком. Во-первых, пока еще рано, во-вторых, надо кое-что обдумать.

Какими будут первые слова, с которыми я обращусь к детям? Эти слова мною найдены давно — «Здравствуйте, дети!» У нас в подготовительном классе будет 170 учебных дней, и столько же раз, войдя утром в класс, я буду произносить: «Здравствуйте дети!»

Впрочем, дело не в самих словах, а в том, каким голосом я их произнесу, какое будет у меня при этом выражение лица. Мой голос, разумеется, должен быть добрым, располагающим. А выражение лица должно соответствовать моему тону. Как будто все ясно, но я не уверен, что практически у меня получается именно так. Часто я оставался недоволен тем, как произношу свое приветствие: оно звучало то строго по-деловому, то слишком приподнято, празднично, а иногда (боюсь сознаться) — беспечно.

А может быть, и не стоит ломать голову, думая о какой-то неуловимой тональности произнесения обычных слов приветствия? Может быть, нет здесь никакой педагогической проблемы? Разве детям так важно, как я их буду каждый день приветствовать? Был же у меня такой случай. На проводимый мною открытый урок пришли 15 учителей. Я начал урок этим приветствием и тут же радостно осознал, что мне удалось произнести его в той особой тональности. После урока я подходил к каждому присутствующему и спрашивал: «Вы, наверное, обратили внимание, как я произнес «Здравствуйте, дети!»? Что вы скажете?» И они ничего не смогли мне сказать, даже не смогли точно вспомнить, с какими словами я обратился к детям. «Приветствие как приветствие,- говорили они в недоумении,- что тут особенного?..» Как, удивлялся я, особая тональность приветствия — располагающая, добрая, стимулирующая бодрость духа, радость учения, счастье общения-не достойна того, чтобы ее рассматривали как прием воспитания любви и доверия человека к человеку, надежды в человека? Скажите человеку «Здравствуйте» тоном снисхождения или тоном, выражающим радость встречи, и вы увидите, как одно и то же слово, произнесенное по-разному, будет менять отношение к вам людей!

Как произнести приветствие — «Здравствуйте, дети!» — это серьезная педагогическая проблема, а для меня лично в данный момент важнее овладеть нужным сплавом его звучания и мимики. Ибо моя заповедь гласит:

Если я стремлюсь проявить свою действительную любовь к детям, то я обязан делать это в наилучших формах.

И на улице я ловлю себя на попытке потренироваться. «Здравствуйте, дети!» — шепчу я и прислушиваюсь к своему шепоту. Не получается. Наверное, потому, что нет передо мной детей, к которым обращены эти слова. Надо представить их в воображении: вот мой класс, я вхожу в него, дети увидели меня, смотрят с любопытством, я улыбаюсь всем и говорю: «Здравствуйте, дети!..» Почему так удивленно взглянул на меня этот прохожий?

Что я буду делать на первом уроке — может быть, тоже не проблема?

На первом уроке, да и на следующих уроках тоже я не стану рассказывать детям о значении учения, о важности знаний в жизни людей, не буду им говорить и о правилах поведения в школе, классе. О значении учения, о важности знаний пока очень рано говорить с детьми, только что пришедшими в школу. Да и нужно ли вообще говорить об этом? Зачем подвергать сомнению очевидность важности знаний и образования? Шестилеток не надо призывать к учению, они сами по природе своей тянутся к нему. И эта тяга прервется, как только мы станем пичкать их знаниями и одновременно внушать: «Они необходимы!»

А что касается правил поведения в школе и классе, то разговор о них может обернуться перечислением запрещений и обязанностей и ребенок назавтра будет не прочь пропустить уроки. Я предпочитаю, чтобы каждый мой ученик, общаясь в коллективе сверстников, сам устанавливал характер отношений, правила своего поведения в обществе. Я говорю — сам, имея в виду организованный мною процесс воспитания, который приведет к возникновению у ребенка самостоятельных нравственно-этических выводов.

О чем же тогда я буду говорить на первом уроке? Я назову свое имя, скажу, что ждал детей с нетерпением. А потом скажу, что так как им тоже не терпится приступить к учению, то перейдем к делу, не теряя ни минуты. К концу же урока предложу познакомиться друг с другом. На последнем уроке я задам вопросы: «Какое важное событие произошло сегодня в жизни каждого из вас?», «Как вы думаете, какие у вас будут дела в школе?» Когда я задам этот последний вопрос, в памяти моей всплывет случай многолетней давности, и я увижу того шестилетнего «нулевика», который тогда вскочил с места и вдохновенно, со всей серьезностью ответил: «Большие, очень большие!..»

Мысли мои прерываются. Я поднимаюсь на четвертый этаж республиканской экспериментальной школы № 1 города Тбилиси. Там размещена лаборатория экспериментальной дидактики НИИ педагогики имени Я. С. Гогебашвили Министерства просвещения Грузинской ССР, там же мой кабинет. А рядом будут заниматься, жить, трудиться, веселиться и резвиться мои «нулевики»…

Школа — твоя

Занятия начнутся только через час. У дверей экспериментального подготовительного класса двое родителей и пять детей. Двери класса открыты, но они не осмеливаются войти, так как там еще никого нет. В моем представлении всплывают три фотокарточки.

— Здравствуйте! — говорю я всем.- Почему вы так рано пришли?

Дети молчат. Они еще не знают, что это я — их первый учитель.

— Тебя зовут Гига, не так ли? Мальчик удивлен.

— Да… А Вы откуда знаете?

— Здравствуй, Гига! — я беру в свою руку протянутую маленькую ладонь мальчика и крепко пожимаю ее.

— А ты — Марика!… Здравствуй!

Ее ладонь я кладу в свою нежно, она у нее мягкая, хрупкая. Сама девочка малюсенькая. Сколько же ей лет?

— Здравствуй, Элла! — обращаюсь я к третьей. Она вправду такая же пухлая, как на фотокарточке. Элла улыбается.

— А вас, к сожалению, не могу вспомнить! — обращаюсь я к двум остальным: мальчику и девочке.

— Мы не успели вовремя представить заявление о зачислении ребенка в экспериментальный класс и ждем педагога!

Что мне делать? По установленным нормам в классе должно быть 25 учеников, а у меня их уже 36!

Я бы посоветовал вам обратиться к завучу, Мзии Самуиловне!

Родители забеспокоились.

— Мы уже были у нее. Завуч сказала, что зачисление в экспериментальный класс — дело самого педагога!

Приступаю к трудному объяснению.

Поймите, пожалуйста, меня правильно. Мы бы с удовольствием приняли и эту девочку и этого малыша, но класс переполнен!

— Одним-двумя детьми меньше или больше — какая разница?!

— Нет, для нас это большая проблема! Мама девочки настаивает:

— Вы знаете, моя девочка такая умная… Она уже умеет читать, может считать до ста, знает много стихотворений. Она очень развитая… Ходит на музыку… Она просто талант, прямо для вашего класса… Ставьте на ней эксперименты, сколько угодно, всё выдержит…

Ну посоветуйте, дорогие коллеги, что мне сказать этой маме! Почему многие мамы думают, что раз ребенок научился считать до ста, зазубрил несколько стихотворений, научился пусть даже очень хорошо читать, то он, значит, талантливый, гениальный? Конечно, есть гениальные дети. Но если провести опрос мам, какой у вас ребенок — обыкновенный, как все, или талантливый и гениальный, то большинство из них, уверяю вас, без запинки ответит: «Мой ребенок талантливый… гениальный!» Может быть, эта очаровательная девочка и вправду имеет врожденный талант,- таких детей в нашей действительности становится все больше и больше… Я пытаюсь объяснить другую сторону дела:

— Мы не набираем детей с особыми дарованиями! Дети нашего класса такие же, как и в других подготовительных классах. К сожалению, класс переполнен…

Мамы протестуют: они хотят зачислить своих детей именно в экспериментальный класс. И они уходят, видимо, с определенным намерением добиться своего, принести необходимые «резолюции». Я провожаю взглядом уводимых детей. Мальчуган не отрывает от меня глаз, которые, я вижу, наполняются слезами. Он вдруг вырывает руку и бежит ко мне, раскрыв руки, обхватывает мое колено и говорит, плача:

— Дядя, не гоните меня… Я буду учиться… Я хорошо буду учиться!..

Я беру мальчика на руки.

— Не плачь, ты же мужчина! (Он не перестает плакать.) Школа твоя, как я могу гнать тебя из школы!…Ну, хорошо, пошли в класс!..

Какая резолюция, наложенная на заявление, может иметь такую силу воздействия, какую имеет резолюция, наложенная ребенком, с присущей ему искренностью и непосредственностью, прямо на сердце педагога?

Я выделяю всем пятерым место, даю им возможность осмотреть классную комнату, а потом прошу их помочь мне полить цветы, открыть окна. В работу постепенно подключаются и другие дети. Они приходят или одни, или с родителями.

— Здравствуй, Дато!

Дато удивлен.

— Здравствуй, Майя!

Майя удивлена.

— Здравствуй, Котэ!

Котэ тоже выражает удивление.

— Здравствуй, Ника!

Ника рад познакомиться со мной.

— Я забыл твое имя. Напомни, пожалуйста!

— Георгий!

— Здравствуй, Георгий!..

Я пожимаю руки всем, определяю глазами рост каждого из них и рассаживаю детей по партам. Привели Диму. Мальчик хмурый.

— Здравствуй, Дима! — протягиваю руку.

Дима не здоровается со мной. Мама объясняет, что муж работал в Алжире, и они жили там два года. Мальчик не привык общаться с детьми, с незнакомыми людьми, друзей у него было очень мало.

Дима крепко держит маму за руку, не отпускает ее. Без мамы не входит в класс и Виктор. Ну что же, пусть посидят мамы на уроках в подготовительном классе.

«Прозрачность слова»

Раздается звонок, мелодичный, музыкальный, электрический. Я закрываю двери. Там, в коридоре, несколько мам и бабушек.

В классе же остались пять мам.

— Встаньте, дети!

Дети охотно встают и смотрят на меня с любопытством: «Что будет дальше?»

— Здравствуйте, дети!

Они отвечают вразнобой. Ничего, вы еще привыкнете, и ваше «Здравствуйте» будет означать радость встречи со мной, так же, как мое «Здравствуйте, дети!» выражает радость встречи с вами.

— Садитесь… Я ваш учитель. Поздравляю вас с началом школьной жизни! Наверное, вам не терпится приступить к занятиям. Ну что же, давайте начнем, не теряя ни минуты!… Наш первый урок мы посвятим родному языку. Вы знаете, какой ваш родной язык?

— Грузинский!

— Каждый из вас знает много-много грузинских слов. Давайте соберем их в этой коробке!

У меня в руках красочная коробка. У детей есть такие же, только поменьше: еще вчера я положил на каждую парту маленькие коробочки с десятью синими фишками. Эти синие картонные прямоугольники у нас будут обозначать слова. Я объясняю детям:

— Говорите слова разборчиво, ясно, чтобы всем было слышно, а при произнесении каждого слова кладите по одной фишке в эту красочную коробку. Илико пройдет между рядами с этой коробкой и «соберет» ваши слова.

Илико готов. Дети взяли в руки фишки.

— Разрешите мне бросить в коробку первые слова?

Отчеканиваю каждое слово и бросаю Илико в коробку фишки:

Родина… счастье… доброта…

Илико медленно проходит между рядами. В коробку сыплются фишки первых слов: мяч, парта, стол, карандаш, книга, велосипед, кукла…

Нет-нет, это не слова, а сами предметы! Сыплются фишки от предметов, а не от слов. Дети называют то, что видят в классе, видели дома или где-то еще. А, скажем, слова воздух не видно, поэтому ни один из моих 38 ребятишек его не называет. Вот стоит Сандрико, раскрыв рот, он уже бросил две фишки, произнеся — доска, мел, а теперь оглядывается на класс: какой еще можно бросить «предмет» в эту коробку. Русико сказала: дом, бросила фишку и остановилась. А Виктор так и разложил этот дом по частям: стена, крыша, пол, балкон…

Они купаются в море слов и не видят самих слов, играют в лесу и не видят деревьев. Слово как действительность, как особый мир для них не существует. В науке говорят, что слова для детей прозрачны, как стекло, через которое видны предметы. А само стекло? Его не видно!

А я возьму и «покрашу» это стекло в темный цвет, чтобы сквозь него не было ничего видно. Тогда ребенок приостановит свой поток речи, откроет для себя многоцветную действительность и начнет обогащать, совершенствовать, шлифовать свою речь. А сейчас надо отвести детей от названия наглядных предметов, надо помочь им вырваться из заколдованного круга. Вместе с Илико я останавливаюсь посреди класса.

— Можно, я назову еще несколько слов?

И отчеканиваю, бросая одновременно синие фишки:

Красивый… завтрашний…

Теперь мы вместе с Илико быстро передвигаемся по классу, неся с собой коробку. Я шепчу Илико, чтобы он повторял слова, которые будут «брошены» в коробку.

Ласка… нежность… мечта…

— Спасибо, Майя!

Вчера… хочу… прыгает… минута…

— Спасибо, Саша!

Желание… летят…

Марика думает долго, бросает фишку и радостно восклицает:

Нос.

А Георгий и Русудан опять «разложили» тело человека на части:

Голова… волосы… уши… рот… зубы…

Ладно. Проблема «красить стекла» сегодня не будет решена. Не будет решена она также с помощью только одной кисти. Попробую теперь применить другую кисть. Но сначала я выясняю, кто умеет считать до ста: «Нужно сосчитать, сколько мы накопили слов в коробке!» Илико, Тенго и Майя готовы выполнить это задание. «Хорошо, сосчитайте эти слова на перемене, потом скажете нам!» И предлагаю детям другое задание.

— Я произнесу слово медленно, растянуто, шепотом. А вы попытайтесь угадать, какое я сказал слово!

Медленно и растянуто, чтобы дети таким образом смогли «приостановить» звуковой строй слова, заглянуть в него да еще чтобы они привыкли улавливать содержание слов, которые в букварном периоде сами будут читать так же неестественно растянуто. Шепотом, чтобы развить слуховое восприятие, фонематический слух и еще вызвать у них внимание и интерес. Я занимаю место у доски, чуть нагибаюсь вперед и шепчу слово с таинственным видом:

— Мммммаааааааааммммммммммаааааааа.

Я пока не отрываю звуки друг от друга, не отчеканиваю их как отдельные и самостоятельные единицы.

Мама… Вы сказали: мама — кричат дети, но, конечно, не все. Многие просто не успели подумать, другие опередили их. Надо будет ввести прием нашептывания ответов мне на ухо. Во-первых, этот прием понравится детям, во-вторых, смогу удовлетворить желание многих ответить.

— Теперь я произнесу другое слово. Кто разгадает его, свой ответ шепнет мне на ухо! Ясно? — и с тем же таинственным видом, еще более медленно, растянуто и еле слышно произношу:

— Рррррроооооодддддиииииннннаааа.

Взвились первые руки. Подхожу то к одному, то к другому, нагибаюсь, и ребята, обхватив меня за шею обеими руками и прильнув к моему уху, нашептывают мне свои ответы. «Спасибо!» — говорю я вслух мальчику или девочке, которые правильно отвечают. «Подумай хорошенько… Роодиинаа.. Я к тебе еще подойду!»- шепчу я другому. Почти все нашептали мне свои ответы. Я опять встал у доски в позе дирижера.

— Как только я взмахну рукой, вы вместе произнесете наше секретное слово!.. Приготовились… Посадите слово на язычок…

Я резко взмахиваю рукой, как будто хочу поймать что-то в воздухе, и в классе гремит радость познания:

Родина!

Я тут же принимаю прежнюю таинственную позу и нашептываю:

— Хххххлллллллееееееебббббб.

Сразу становлюсь в дирижерскую позу:

— Подумайте!.. Посадите слово на язычок!.. Итак!..

И резким взмахом «ловлю» в воздухе слово хлеб, Несущее с собой радость детей. Они смотрят на меня как зачарованные, в нетерпеливом ожидании другого задания, и через каждые десять секунд в классе взрывается: Мечта!, Солнце!, Планета!

А потом, прошептав им слово Прометей, я быстро обхожу всех до единого, детские руки притягивают меня к себе и губы нашептывают ответы.

Зурико же, тот самый мальчик, который рыдал и умолял меня не выгонять его из школы, обхватил меня крепко обеими руками, прижал к себе и со всей щедростью детской души, первым среди тридцати восьми, на первом же уроке в своей жизни награждает меня чувством, которого все последующие годы я буду добиваться от всех детей класса. «Дядя,- шепчет мне мальчик,- ты хороший учитель. Я люблю тебя!»

Зачем, мальчик, ты так щедро, доверчиво, так неожиданно да пока еще незаслуженно награждаешь меня своим доверием? Разумеется, я буду очень стараться, буду стремиться стать достойным тебя педагогом, буду день и ночь трудиться, чтобы оправдать твои надежды, буду расти вместе с тобой ради тебя же самого! Но зачем в самом начале, в первые же минуты своей школьной жизни ты возлагаешь на меня ответственность за чистоту моей педагогической совести?

Лучше, чтобы дети в эту минуту не смотрели на меня.

— Опустите головы на парты… Закройте глаза!.. И вспомните что-нибудь очень смешное из вашей жизни, любую из ваших шалостей!

Я уже успел прийти в себя и сейчас наблюдаю, как дети, обхватив руками головы и крепко зажмурив глаза, припоминают свои шалости. Бесшумно прохожу между рядами и проговариваю шепотом:

— Очень смешное… Из ваших шалостей… Смешное… А на перемене будете мне рассказывать о них… Смешное…

И вдруг я слышу журчание — как будто целебный источник начинает пробиваться сквозь землю. Трудно описать звучание этого сдержанного, заглушенного смеха. Он все усиливается, усиливается и постепенно перерастает в неудержимый хохот. Тридцать восемь детей, опустив головы на парты и зажмурив глаза, смеются прозрачным, звонким смехом. Затем все стихает. Надо вернуться к «прозрачным стеклам».

— Слушайте меня внимательно! Мы только что говорили о словах, теперь будем иметь дело с предложением!.. Поднимите головы!.. Выпрямьтесь!

Отодвигаю занавеску на доске. Там висит картина, на которой изображен мальчик, читающий книгу.

— Составьте, пожалуйста, предложение по этой картине. Что делает мальчик?

— Мальчик читает книгу.

Разумеется, Тамрико не думала составлять предложение, она просто ответила на мой вопрос, связанный с содержанием картины. Сейчас этот ответ «Мальчик читает книгу» мы будем называть предложением.

— Повторите это предложение все вместе!

Моя дирижерская рука управляет хоровыми ответами детей. Задвигаю занавеску и беру три прямоугольные синие полоски — условные знаки слов.

— Я «напишу» это предложение с помощью фишек-слов. Мальчик (кладу одну фишку у доски на видном для всех месте)… читает (кладу рядом другую фишку)… книгу (кладу третью фишку, а в конце ставлю фишку с точкой).

— «Прочитайте», пожалуйста, это предложение!

Я указываю на фишки в отдельности, и дети «читают»: «Мальчик читает книгу».

Беру теперь красную фишку.

— Эта фишка означает слово интересную. Повторите, пожалуйста!.. А теперь посоветуйте: в каком месте лучше вставить в предложение это слово?

Кто-то сразу сказал, что лучше в начале. Пробуем:

Интересную мальчик читает книгу.

Предлагаются и другие варианты:

Мальчик интересную читает книгу; Мальчик читает интересную книгу; Мальчик читает книгу, интересную.

Красная фишка подряд меняет место среди других фишек. Перепробовав все варианты, дети советуют мне поставить слово интересную на третье место. Затем следуют мои вопросы:

Сколько слов в этом предложении?.. А если убрать из этого предложения второе слово (я беру вторую фишку), что здесь будет «написано»?

Дети читают: «Мальчик интересную книгу».

— Положите обратно слово, так нехорошо получается! — советует кто-то.

Возвращаю обратно фишку и беру последнюю. Дети «читают» и смеются.

— Вы оторвали конец!

Кладу фишку обратно. Беру вторую, тоже красную.

— Это — слово очень. Посоветуйте, пожалуйста, между какими словами его лучше поставить? Шепните мне на ухо!

Быстро подхожу к каждому: «Спасибо!.. Спасибо!.. Спасибо!..» Редко кто не справляется с заданием. А Бондо вдруг вцепился в мою руку, улыбается и говорит: «Я Вас не отпущу!»

— Тогда держись за меня и будем вместе ходить по классу!

Бондо следует за мной.

— Вы советовали вставить слово очень (показываю фишку) между читает и интересную.

Я нарочно раздвигаю не те фишки и кладу между ними новую. Отхожу в сторону вместе с Бондо и делаю паузу. И только одна, пока только одна, проверяет мое действие.

— Вы неправильно положили слово! — Майя выбегает к доске. — Надо его вставить вот здесь, а не здесь!

Она переставляет фишки.

— Спасибо, Майя, большое тебе спасибо, что заметила мою ошибку!

Теперь мы втроем стоим перед классом.

— Давайте подытожим нашу работу. Что мы делали на уроке?

— Мы шептались с вами…

— Лежали на парте с закрытыми глазами…

— Мы собирали в коробку слова…

— Вы говорили слова шепотом, а мы разгадывали их…4

— И еще предложение…

— Мы клали в предложение «красные» слова…

— Вспоминали свои шалости…

— Смеялись…

Я: Понравился вам урок родного языка?

— Очень… Да… Понравился…

Раздается мелодичный звонок. Первый урок закончен.

— Следующим у нас будет урок математики! Встаньте, дети!.. Мальчики, будьте мужчинами, — входя в класс и выходя из него, первыми пропускайте девочек!.. Можете отдыхать!

Педагогика перемен между уроками и детская шалость

Первая наша перемена будет длиться десять минут. Потом будут еще две перемены: между уроками по 30 и 10 минут. Всего 50 минут. Существует ли в педагогике проблема перемен между уроками? Нет, не существует. Она не существует и в практике школы. Ни разу я не слышал, чтобы учителя всерьез задумывались об организации этих маленьких отрезков времени между уроками. Может быть, потому, что нет здесь никакой проблемы? Мол, нужно только следить, чтобы дети не бегали, не портили чего-то, не дрались, не подставляли друг другу подножки и чтобы мальчики не обижали девочек?

Стоит в коридоре школьный надзиратель с красной повязкой на правой руке и следит за порядком. И дети не рискуют навлекать на себя гнев взрослых и воздерживаются играть в шумные игры.

И будут говорить взрослые, что в школе у них установлен образцовый порядок, есть строгая дисциплина. Только не будут они говорить, что все это — формальность в воспитании, что, не будь дежурных с красными повязками, дети сразу найдут творческое применение своей энергии. Ведь им, детям, надо что-то делать на переменах, а не просто ходить по коридорам. Но если вокруг нет ничего такого, что поможет ребенку более интересно израсходовать свою физическую энергию и удовлетворить познавательное стремление? Тогда не обижайтесь, пожалуйста, если дети искусно станут маскировать свои шалости, соблюдая видимость полного порядка.

Мы любим говорить: «сознательная дисциплина»… Что это значит? Что дети с полным пониманием общественных требований обуздывают свою энергию? И притом, что они это понимание усваивают через наши нотации — что хорошо и что плохо? Может быть, надо, чтобы дети хорошо представляли себе наказуемость шалостей и боялись этого? Эти «мостики» сознательности действительно спасают детей от неминуемых поражений. И, разумеется, есть такие ситуации, при которых строгие запреты просто необходимы. Но что делать, если потребность сильнее сознательности, если ребенок не может и не хочет быть тихим, спокойным, не может не шалить?

Нельзя было бы строить настоящую педагогику, не будь детских шалостей, не будь озорников. Они дают пищу для того, чтобы педагогическая мысль двигалась дальше и чтобы воспитатели были постоянно озабочены необходимостью думать творчески, проявлять новаторство, педагогическое дерзание. Какая скука для педагога заниматься с детьми, имеющими сознательность и поведение умудренных жизненным опытом взрослых! Я сперва подстрекал бы таких детей к шалостям, к неугомонности, а затем приступал бы к поискам педагогики личности. В конце концов, зачем мы так восстаем против детских шалостей? Почему взрослые склонны видеть в них что-то вроде преступления, принимают их как нарушения сознательной дисциплины? Мне кажется, потому, что мы еще не знаем, что такое шалость и кто такие эти шалуны. С каким интересом прочел бы я книги о психологии шалунов и о шалостях, но где они!

Шалость детей нарушает наше спокойствие, создает проблемы в воспитании, которые нам порой не под силу разрешить педагогическими путями.

Шалуны — сообразительные, остроумные дети, умеющие применять свои способности в любых неожиданных условиях и вызывать у взрослых чувство необходимости переоценки ситуаций и отношений…

Шалуны — жизнерадостные дети: они помогают другим быть резвыми, подвижными, уметь обороняться…

Шалуны — дети с сильными тенденциями к саморазвитию, самодвижению; они восполняют в себе просчеты педагогов в развитии их индивидуальных способностей…

Шалуны — дети с юмором, видят смешное в самом серьезном, умеют загонять безалаберных в необычные для них ситуации и любят потешаться над ними; они дарят хорошее настроение и смех не только самим себе, но и другим, чувствующим юмор…

Шалуны — общительные дети, ибо каждую свою шалость они творят в общении со всеми, кто только заслуживает быть участником их шалостей…

Шалуны — деятельные мечтатели, стремящиеся к самостоятельному познанию и преобразованию действительности…

Шалуны — мысль педагога, объект педагогики.

Шалунов можно наказывать, но нужно поощрять.

Что делать этим шалунам, этим деятельным фантазерам, во время школьных перемен в классной комнате или школьных коридорах? Читать стенные газеты, которые вот уже месяц (а может, и больше) никто не менял? А зачем им эти скучные газеты? Может быть, ходить по коридорам и сотни раз разглядывать лозунги и плакаты, стенды и витрины? Бесконечно смотреть на портреты видных писателей и ученых и мечтать стать такими же, как они? Нам, должно быть, легче понять, что ребенок не подвергается плакатной педагогике, чем самому ребенку понять необходимость быть сознательно-дисциплинированным.

Шалость — ценное качество ребенка, только надо управлять им. Я давно установил для себя, что

суть детской дисциплины заключается не в подавлении шалостей, а в преобразовании их. Не надо требовать от детей того, чего мы не смогли внушить им с помощью нашей педагогики.

Как сделать, чтобы детские шалости преобразовывались, а не подавлялись? Как это сделать на переменах? Ведь именно в это время внутренние силы начинают неконтролируемое брожение и ребенок чувствует толчки их свободного извержения. Так возникает у меня сложная педагогическая проблема школьных перемен и школьной дисциплины. Хотя она мною не решена и, по всей вероятности, не будет решена, все же я могу быть спокоен на этот раз больше, чем, может быть, некоторые мои коллеги. Спокоен потому, что я знаю, чем обязательно займутся мои ребятишки.

Несколько девочек обнаружили на вешалке скакалки, и из коридора до меня доносится ритмичный стук их прыжков и звонкий смех.

На стене в коридоре вывешены веселые картинки, около которых собралось несколько ребятишек.

Там же у нас висит большой — длиной в два метра — лист чистой плотной бумаги. Он обведен рамкой из плоских палочек, как картина. Сверху на нем написано: «Нарисуй, что хочешь!» Рядом лежат заточенные цветные карандаши. Уверен, что 4 — 5 ребятишек уже наносят на него плоды своей фантазии.

Есть длинная доска, рядом лежат цветные мелки, висит полотенце. Наверное, некоторые уже испачкали себе руки и лицо.

Вывешены плакаты, на которых большими буквами написаны разные слова, пословицы, скороговорки, загадки, цифры. Часть детей обязательно попытается прочесть их.

Все это находится на уровне роста ребятишек, чтобы им удобно было рассматривать, читать, рисовать.

На четырех маленьких столиках, к которым приставлены стульчики, лежат книги с цветными иллюстрациями, детские журналы, математическое лото, комплекты строительного материала, шашки и даже шахматы.

На подоконнике лежит набор кеглей. Я слышу шум — это дети поражают ровный строй пластмассовых фигур.

Не сейчас, но потом дети обнаружат в классе лук, и тогда с моим участием будут устроены соревнования в стрельбе.

Хочу в коридоре, к одной стенке, прикрепить шведскую лестницу, на полу постелить спортивный матрац. Вот будет радость для детей!..

И все это я буду менять время от времени по мере взросления детей, их перехода в следующий класс. А также в зависимости от собственной способности фантазировать и… (не удивляйтесь, прошу вас!) шалить, ибо мое интуитивное чувство приводит меня к мысли, что педагог сам должен уметь шалить, чтобы понять педагогику преобразования шалостей своих детей.

Дети — активные существа, деятельные мечтатели, стремящиеся к преобразованию. И если это так, то следует создать им организованную среду, только, не такую, которая грозит им пальцем, напоминает о последствиях, читает морали, а такую, которая организовывает и направляет их деятельность.

Надо видеть себя в детях, чтобы помочь им стать взрослыми; надо принимать их как повторение своего детства, чтобы совершенствоваться самому; надо, наконец, жить жизнью детей, чтобы быть гуманным педагогом.

…Я записываю на доске упражнения по математике. Несколько детей окружили меня и следят с любопытством, чем я занят.

— Дядя, что Вы пишете?

— Он не дядя, а учитель…

— Зачем Вы пишете разноцветным мелом?

— Хотите расскажу, чему я смеялся?

Котэ. Когда я был маленьким…

Эка. Ты и сейчас маленький…

Котэ. Подожди… Когда я был совсем маленьким, я ухватился за скатерть и понес с собой по комнате, стол был накрыт, и я все свалил на пол…

Нато. А что тут смешного?..

Тамрико. Это глупый поступок…

Котэ. Почему, я же не знал, что делаю!

Нато. Отшлепали бы, и тогда узнал бы…

Нико: А знаете, что со мной случилось, когда я был маленьким? Меня оставили дома одного и сказали, чтобы я никому не открывал дверь. И вдруг я слышу: кто-то стучится. Я так испугался, начал кричать: «Помогите, помогите!», а там стали стучать еще сильнее, а я кричу все сильнее: «Помогите!» Прибежали соседи и мне кричат: «Открой, не бойся, твоя сестра пришла из школы!..» Потом я много смеялся!

Я смеюсь, смеются и окружившие меня Дети: «Это правда смешно!»

Дато. Когда мне было два года, мама хотела отдать меня в детский сад, а я не хотел туда, и я побежал спрятаться и кувырком покатился по лестнице…

Георгий. Когда я был маленьким, папа повел меня в детский сад. Мы играли, и дети подрались друг с другом, а я спрятался в шкафу.

Гоча. Ты трус и потому спрятался.

Елена. А когда я была маленькой…

Ираклий. Когда я был маленьким…

Дети уже перебивают друг друга. А я только сейчас замечаю, что каждый из них начинает свой рассказ так: «Когда я был маленьким…», «Когда я была маленькой…». Значит, они уже не считают себя маленькими. И это потому, что пошли в подготовительный класс школы! Может быть, нужно, чтобы я закрепил в них эту уверенность, это чувство взросления?

Скоро звонок на урок. Надо посмотреть, чем занимаются те дети, которые не остались со мной в классе. Но что это? Родители, выполняющие сегодня роль добровольных дежурных, не дают детям рисовать на прикрепленном к стене листе бумаги, запрещают дотрагиваться до веселых картинок, кто-то отнимает у детей кегли! Семейный опыт усмирения детей вторгается в школьный коридор, нарушая все наши планы. Я вспоминаю слова, сказанные когда-то одной учительницей начальных классов: «Воспитание детей нужно начинать с воспитания родителей». И решаю сегодня же провести первое родительское собрание.

Общая длительность перемен за четыре года обучения равняется примерно 39 100 минутам. С этими минутами шутить нельзя, так как, если сложить их вместе, они составят около 160 обычных школьных дней.

Раздается звонок, мелодичный, электрический.

— Дети, заходите, пожалуйста, в класс! Мальчики, помните, что вы — мужчины!

«Кто же из нас прав?»

Все дети, наверное, умеют считать до десяти, может быть, и до двадцати и даже до ста. Это я уже по опыту знаю. Нет смысла проверять, как каждый из них станет говорить мне скороговорку, состоящую из «раз-два-три-четыре-пять» и т. д., произнесенную залпом, без запинки.

Нет смысла делать это сегодня, потому что дети пока никакого понятия не имеют о числе. Лучше начать с непривычных для них заданий, приводящих в движение уже накопленный ими опыт и придающих содержательный смысл этим скороговоркам «раз-два-три-четыре-пять…».

Но сначала надо выяснить, сколько фишек-слов было собрано в нашей коробке на уроке родного языка. Илико несет коробку, за ним идут Тенго и Майя.

— Их очень много! — говорит Майя.

— Больше ста! — поясняет Тенго.

Видите, сколько мы сегодня собрали слов! Завтра мы должны собрать еще больше! — говорю я, обращаясь к классу. — А вам большое спасибо, что помогли сосчитать фишки-слова!

— А зачем Вам нужно так много слов? — спрашивает Нато. Мне нужно?!

Я объясню это в следующий раз! — говорю я Нато. — А теперь приступим к уроку математики.

На первом уроке математики детям обычно разъясняют, что они начинают учиться считать, складывать и вычитать, делить и умножать. Предполагается, что это доступное для них объяснение предмета математики. Детям действительно понятно, когда им говорят: мы будем изучать, как отнять от пяти яблок три яблока, чтобы узнать, сколько останется; или же как прибавить к трем орешкам шесть орешков, как разделить десять груш на двоих и т. д. Но ведь не сложение и вычитание, не умножение и деление есть су!ъ предмета математики!

Пусть я допускаю методическую оплошность, но я поступлю вот так.

— Дети, вы знаете, что такое наука математика?

Тамрико. Это когда считаешь до ста… Елена. Надо считать до ста и еще уметь слагать… Я умею… К пяти прибавить пять будет десять…

Вахтанг. Я тоже умею складывать и вычитать… Папа учил…

Я подхожу к доске и приоткрываю занавеску. На ней цветными мелками написаны: формула Ньютона, формула производной функции, нарисована координатная система Декарта с функцией.


Формула Ньютона, формула производной функции, координатная система Декарта с функцией

Саша. Что это такое? Какие удивительные буквы! У детей широко раскрыты глаза, многие приподнялись с мест, чтобы разглядеть формулы получше.

— Это — настоящая математика, наука о количественных соотношениях и пространственных формах!

— Как красиво! — восклицает Лела, не отрывая глаз от доски.

— Потому что сама математика красивая. Ученые говорят — она царица наук.

Недоступно будет детям такое истолкование математики? Разумеется, мои дети не поняли много из того, что было сказано и показано мною. Но зато как было внушительно!

— Нравится вам математика?

— Да! — раздается восхищенно и единогласно.

Эка. Вы научите нас этому? (Указывает на формулы.)

— Я подготовлю вас к тому, чтобы вы научились понимать такие формулы. Хотите?

Опять восхищение и единогласное: «Да!»

— Так займемся этим делом!.. Садитесь прямо!.. Вот так!.. Посмотрите на эти фигуры и запомните их последовательность.

Я кладу у доски квадратики, на которых нарисованы фигуры:


Квадратики с фигурами

— Запомнили?.. Опустите головы!.. Закройте глаза… Поднимите головы… Скажите, что изменилось в последовательности фигур?

А последовательность теперь такая:


Квадратики с фигурами

Гига бежит к доске и кричит:

— Вы там переставили… вот это было здесь (показывает на точку), а буква А была здесь! — и он возвращает их на прежнее место.

— Запомните еще раз последовательность расположения фигур… Опустите головы и закройте глаза!.. Будете шептать мне на ухо, какие фигуры я переставил… Поднимите головы и посмотрите!

Перешептываясь с детьми, я обхожу класс. Ни одного правильного ответа! Я ведь ничего не менял в порядке фигур! В чем же дело? Сложная задача? Не может быть. По всей вероятности, мои доверчивые дети пока не могут представить, что я могу так пошутить с ними. Они ищут перестановки, которых на самом деле нет, но о которых я сказал.

— Дети, неужели вы не заметили, что я не трогал здесь ничего, что все фигуры остались на своих местах?

Майя. Я заметила, что там все так же, но не поверила…

Дато. Вы так действовали у доски, что я решил, что правда там что-то переставляете…

— В следующий раз будьте более внимательны. А теперь я. дам вам другое задание: вы должны определить, чего больше!

Перед детьми две доски. На перемене на них я нарисовал следующего рода множества для заданий: сколько, чего больше, из чего, где больше (справа, слева, внизу, наверху). Все это — на первой доске. На другой же разбросаны фигуры по всей площади. Детям надо будет выяснить, «сколько чего». Приоткрываю одну треть первой доски.


На доске нарисован род множеств для заданий


На доске нарисован род множеств для заданий

— Скажите, пожалуйста: сколько здесь кружков?

— Пять! — говорят дети.

— Кто может сказать, какая из них цифра пять? — Я показываю карточки с цифрами от нуля до девяти.

— Вот эта, которая в середине! — отвечают многие.

— Вот эта? — беру цифру 3.

— Нет! Которая была рядом!

— Ага, значит, вот эта! — Я достаю цифру 4.

— Нет, — говорит Майя, — вы ошиблись, не ту цифру взяли… Можно, я вам покажу?

— Покажи, пожалуйста!

Майя выбегает, достает из колоды цифру 5.

— Какая это цифра, дети? — показываю всем.

— 5! — отвечают они.

— Спасибо, Майя!

Вместо цифры 4 я кладу на доску цифру 5. Теперь все в порядке.

— Сколько здесь треугольников? — я обвожу указкой группу треугольников.

— Четыре… Четыре! — отвечают они вразнобой.

— А какая из этих цифр — 4? Эта? — показываю им цифру 2.

— Нет… Это 2!

— Может быть, эта? — показываю цифру 6.

— Нет… Это 6!

— Так значит, вот эта?

— Нет… Это 7!

Дети развеселились. Им не терпится показать мне 4. Магда выбегает (разумеется, без разрешения), дотягивается до моей руки и показывает на карточку с цифрой 4.

— Вот это — цифра 4!

— Спасибо, Магда, что помогла найти цифру 4. А сколько здесь квадратиков?

— Шесть! — получаю ответ. Беру из колоды цифру 6 и ставлю в перевернутом виде рядом с предыдущими цифрами. Дети весело подсказывают:

— Так получается девять, надо перевернуть… тогда и будет шесть!

Я принимаю замечание.

— А там семь! — выкрикивает Котэ и показывает на группу прямых.

— Котэ говорит, что здесь семь прямых, а я думаю, что восемь! Кто же из нас прав?

— Вы! — кричат многие, не задумываясь.

— Он! — говорят очень немногие, указывая на Котэ.

А Майя сосредоточилась, внимательно смотрит на доску и шепчет. Вот она встает с места:

— Можно, я скажу?.. Там семь прямых линий, а не восемь, и потому прав этот мальчик, а не Вы!

— Согласны с Майей?

Моих сторонников стало меньше. Элла встает, быстро подходит к доске и считает про себя прямые.

— В чем дело, Элла?

— Семь линий, а не восемь! — говорит она и бежит обратно к своей парте.

— Сосчитаем, пожалуйста, все вместе!

Я указкой показываю сначала на одну, затем на другую прямую.

— Одна… Две… Три! — считают дети хором. Подольше задерживаю указку на четвертой прямой.

— Четыре… Пять! — продолжают они, не дождавшись перемещения кончика указки. Майя протестует: все перепуталось и так считать нельзя. Начинаем снова. Теперь уже в быстром темпе движется моя указка и, получив хоровое «семь», начинаю снова касаться кончиком указки тех же прямых.

— Восемь… Девять… Десять… Одиннадцать!..

Но голоса постепенно слабеют, многие вдруг понимают, что опять все запуталось. Я вызываю к доске Майю помочь нам сосчитать прямые. Третье хоровое чтение — с помощью Майи — проходит успешно.

— Ну, конечно, семь, а не восемь. Котэ прав! — говорю я и ставлю цифру 7 на доску рядом с другими цифрами. Дети внимательно следят, не ошибусь ли я. Кто-то все же выкрикнул: «Это не семь!» Но другие подтвердили, что это именно семь, а не другая цифра.

— А теперь посмотрите на группу этих точек. Сосчитайте, пожалуйста, сколько их здесь, и шепните мне на ухо!

Быстро подхожу к каждому, кто меня призывает. И на меня сыплются ответы, нарушающие все устои точности математической науки: «Пять… Девять… Десять… Двадцать… Сто… Тысяча… Миллион!». A Tea шепчет мне, что там очень много точек и их невозможно сосчитать. Я останавливаюсь у ее парты.

— Tea, повтори, пожалуйста, погромче, чтобы слышали все: сколько там точек?

— Точек очень много, их трудно сосчитать!

— Спасибо, Tea!.. А вы как думаете?..

Лелеять каждую частицу души ребенка

Вдруг резко распахивается дверь. Какая-то женщина (назову ее «властной мамой») подталкивает в комнату мальчика, нарядно одетого, сует ему в руку ранец и во весь голос, полный какой-то непонятной мне угрозы, произносит:

— Найдите место моему сыну в классе! А вам позвонят!.. — Она с таким же шумом захлопывает за собой дверь и оставляет мальчика в классе.

Что же мне делать? Догнать эту маму и заставить забрать ребенка? Не допускать мальчика на урок и вывести его в коридор? В классе становится 39 ребятишек. Мне придется принести еще одну парту. Куда же ее поставить? Впрочем, дело не только в этом. Самое главное, что теперь каждому ребенку нашего класса достанется от меня еще меньшая доля внимания, ласки, заботы, помощи — всего того, что так ему необходимо!

Нет методики, нет педагога, способных приносить одинаковые плоды при любых условиях нагруженности класса детьми. Перегрузка самолета пассажирами может привести в воздухе к катастрофе. Отправить перегруженный состав в дальний путь опасно. Спросите летчиков, машинистов, и они вам скажут, чего им стоило совершать такие рейсы.

«Одним больше, одним меньше — какое это имеет значение?» Нет, имеет, и очень большое! Разве не имеет значения, будет одним меньше или одним больше плохо воспитанным человеком? А я, как и тысячи моих коллег, стремлюсь воспитать в каждом ребенке личность. Класс шестилеток — это же не цех массового производства стандартно обученных и воспитанных детей! Тут надо лелеять каждую частицу души ребенка, пропитывать каждую клеточку маленьких сердец чувством любви к человеку. Это в XVII веке Ян Амос Коменский считал возможным обучать одновременно в одном классе 300 учеников. Простим гению, что заблуждался. А вообще, приемлема ли сегодня, в преддверии XXI столетия, методика «оптового» воспитания?

Конечно, плохо также, если в классе будет сидеть только один ребенок со своим воспитателем, потому что этот ребенок станет скучать: не будет рядом подобных ему малышей, занятых тем же делом, и ему покажутся неинтересными даже самые интересные занятия. Ребенку хочется познавать и жить в общении с другими детьми, ему необходимо стать кем-то и чем-то среди них. И он таким не сможет стать ни в таком классе, где он один, ни в таком переполненном классе, где дети уподобляются муравьям, каждый занят собою, у них нет общих целей, стремлений, радостей и огорчений. Если ребенок в классе один — то он никто, и ему становится скучно жить. Если он среди 25 ребятишек — то он, как и другие, становится необходимым другим, он уже личность, и ему радостно и интересно жить. Если же он в классе среди 45 подобных, то он — просто ребенок, один из многих, которого плохо знают другие, и он сам тоже мало знает о них, и ему опять становится скучно и неинтересно. И чтобы его знали, чтобы его уважали, он, по мере своих возможностей, старается любыми способами выделиться.

Разве вы не замечали такую простую картину: один ребенок дома не очень-то нарушает спокойствие взрослых, во всяком случае, его легко утихомирить. Если их 3 — 4, и мы не наблюдаем за ними, то дом начинает чувствовать «подземные толчки». А соберите 40 — 50 ребятишек, пусть даже умных, спокойных, уравновешенных, и понаблюдайте за ними издалека, и вы увидите, как все они тут же сведут с ума друг друга, и дом потерпит настоящее землетрясение в девять баллов по шкале Рихтера. И тогда обычная детская шалость преобразуется не в лучшие формы многосторонней деятельности, а в худшие формы грубости, беспечности, порчи нужных вещей и предметов…

Вот Бондо снял ботинки, положил их на парту и увлекся ими. Надо подойти к нему и объяснить, что на уроке этого делать нельзя. А Русико вдруг встает и направляется к двери.

— Русико, куда ты?

Она не отвечает. Открывает дверь, не видит в коридоре своей мамы и начинает плакать. Надо успокоить ее. А что с этой маленькой случилось?

— Дети, быстро опустите головы! Закройте глаза! Вспомните смешные события из вашей жизни!

Я беру на руки самую маленькую в классе девочку и выношу ее в коридор.

— Мамы, помогите, девочке плохо!

Кто-то бежит за врачом. Кто-то сбрасывает с маленького столика все на пол, берет из моих рук ребенка и укладывает его на стол. Приступ скоро проходит. Приходит врач и уводит девочку в своей кабинет.

А мама этой маленькой девочки? Почему ее нет здесь? Почему она не предупредила меня о болезни своей дочери?

Я еще не пришел в себя от всего пережитого, возвращаюсь в класс. Мои ребятишки так и сидят — опустив головы на парты и закрыв глаза. Они уже успели посмеяться.

— Поднимите головы, дети!

Заметили ли они что-нибудь? Нет! Только Русико могла что-то увидеть, но она была занята собою: плакала и звала маму, и еще этот новенький. Я жму ему руку, быстро усаживаю третьим в среднем ряду. Успокаиваю Русико («Давай будем вместе ходить по классу!»). Помогаю Бондо быстро надеть ботинки.

«Вот вам и одним ребенком больше, одним меньше!»…

— Смешинки ваши расскажете мне на перемене! — приоткрываю вторую часть моих задач на доске. — Здесь (указываю на фигурку с кругами), по-моему, восемь кружков! — и делаю вид, будто еще раз перепроверяю себя. — Прав ли я?..

Ступенька взросления

— Когда я была маленькой, однажды за мной погналась большая собака. Я испугалась и побежала, а собака за мной, а я кричу: «Спасите!» Вдруг я споткнулась и упала. А собака подошла ко мне, я чуть не умерла от испуга. Но она нежно ухватилась зубами за мое платье и помогла встать на ноги…

— А я свою собачку посадил на санки и пустил ее с горки. Собака залаяла, санки перевернулись, а она покатилась кувырком по снегу. Даже трудно было узнать — это собака или снежный ком…

— Однажды мой брат купался в ванной и напевал песню. Я заинтересовался, что он поет. Открыл дверь ванны. Он стоял под душем, намыленный, с закрытыми глазами и продолжал петь. А я ему вот так: «Гав-гав!» Он так испугался и закричал: «Мама!»

— Когда я была маленькой, меня взяли в цирк. Там выступали клоуны, и я много смеялась…

— Я была очень маленькой и ходила вместе со своим братом в детский сад. Однажды пришла за нами мама. Был дождь, и на тротуаре были лужи. Мама сказала: «Поднимите ноги!» Я подняла ноги и упала прямо в лужу…

— Когда я был маленьким, один мальчик повел меня к роднику попить холодную воду. Вода была очень холодная, чуть горло не замерзло. Я поднялся еще выше на скалу, а там вода была еще холоднее, и я от холода упал со скалы прямо на голову моего товарища, а он упал в болото…

— Однажды мы с братом вытащили мешок с мукой, разорвали мешок и начали сыпать муку друг на друга…

— Вы, конечно, сейчас уже взрослые ребята. Не хотите посмотреть на маленьких?

— А где они?

— В детском саду. Хотите, я поведу вас к ним? Вы понаблюдаете за ними, а потом расскажем друг другу, как они себя, ведут!.. Приготовились… Станьте по двое… Вот так! Берите по одному флажку, — на улице мы всегда будем ходить с флажками. Пошли! Мамы, сопровождайте нас, пожалуйста!..

Детский сад рядом со школой, за забором. Вдоль изгороди посажены кусты и деревья. Детсадовцы сейчас играют во дворе. Я предлагаю своим детям спрятаться за кустами и оттуда вести свое наблюдение — так, чтобы маленькие их не заметили.

Ребятишки располагаются вдоль изгороди, кто садится на травку, кто опускается на колени; каждый находит окошечко в кустах и ведет наблюдение. Я же, как командир в траншее, осторожно «передвигаюсь от одной группы наблюдателей к другой и собираю сводку, порой веду наблюдение вместе с ними…

Моим ребятишкам смешно глядеть на шалости и игры маленьких. Сами они уже большие! Я отвожу их в сторонку, и они всеми средствами экспрессии рассказывают мне и друг другу, какие эти малыши, оказывается, смешные.

— Один там лопаткой сыпал песок в ведерко и тут же все обратно высыпал, глупышка такой!

— Мальчик погнался за девочкой, а она взяла камень ‘и хотела бросить в него, но подоспела воспитательница…

— А там в домик залезли пятеро маленьких, и потом они с трудом вылезли оттуда…

— Одна девочка и сама не играла с куклой, и другим не давала поиграть. Куклу начали дергать и оторвали головку…

— А один мальчик все бегал вот так, как машина! Так было смешно…

— Два мальчика бегали и столкнулись друг с другом. Оба упали и один так заорал: «Мама!»

— Какие они глупенькие… Вы еще приведете нас сюда?

Да, конечно, дети, приведу! Вам же так хочется быть взрослыми! Наблюдая за поступками детей, которые младше, заботясь о них, вы почувствуете долг старшего, и чем глубже станет это чувство, тем быстрее вы будете взрослеть!..

Камень преткновения

Идут последние минуты последнего урока первого дня.

Дети сдают мне листки, на которых они нарисовали, кто что хотел. Я просил их еще написать на листках свои имена и фамилии, любые слова, буквы, цифры — кто что знал и мог. Все это я просмотрю потом.

А теперь, когда уже накоплены впечатления от первого школьного дня, я задам им вопрос о самом главном. Им было радостно в школе, произошла перемена в их жизни. Как же они ответят на мой вопрос: «Дети, скажите, пожалуйста, какое важное событие произошло в жизни каждого из вас?»? Они наверняка скажут: «Мы пошли в школу!», «Мы стали учениками!», «Мы начали учиться!»

Я много думал над этим вопросом, точнее, думал о том, какой мне нужно получить ответ от детей, чтобы, опираясь на него, вести потом детей все глубже и глубже в мир познания.

После ответа на первый вопрос я задам другой, завершающий: «Как вы думаете, какие вас ждут дела в школе?»

Формулировки этих двух вопросов мне казались логически связанными друг с другом: ответы на первый вопрос готовят почву для того, чтобы задать второй. .

Итак, листки с рисунками собраны, дети смотрят мне в глаза.

— Дети, скажите, пожалуйста, какое важное событие произошло в жизни каждого из вас?

И каскад ответов меня просто ошеломил.

— Наш дом снесли!

— В нашем дворе сгорела машина!

— На нашей улице произошла авария!

— Машина задавила человека!

— Моя мама заболела!

— В нашем доме умер сосед!

— У нас лопнула водопроводная труба!

— Моего дедушку положили в больницу!.. Что это?

Разумеется, не может быть, чтобы дети разыгрывали меня!

Неужели вопрос был сформулирован неточно? Или же дети, как овцы, слепо шли вслед за первым, сказавшим, о том, что снесли их дом? И почему у всех всплыли в памяти только печальные события: сгорела, столкнулись, умер?

Может быть, мне надо было пресечь ответы детей сразу же, как только стало ясно, что они не соответствуют намеченному плану? Но я так надеялся, что вот-вот встанет один из них и скажет: «О чем вы говорите? Ведь самое важное событие в нашей жизни — это то, что мы пошли в школу!»

Ах ты, вопрос! Ты камень преткновения для педагога!

— Как все это печально, дети! Но я не об этом. Какое важное и радостное событие произошло в вашей жизни? Подумайте хорошо!

А детям не хочется думать, они готовы отвечать. Неужели опять будут говорить не о том, чего я жду? Так и случилось.

— Мы получаем новую квартиру!

— Мама сказала, что в воскресенье возьмет меня в цирк!

— Мы купили пианино!

— Вчера из командировки приехал мой папа!

— А у нас гости из деревни!

— Моего дедушку вчера выписали из больницы!

— Вернулась моя собачка!

— Мне сегодня купят велосипед!

— Моей маме сняли повязку с головы. Рана незаметна!

Ну что же! Надо примириться с этим! Дети сами преподнесли мне урок, и мне надо научиться кое-чему. По крайней мере, я уже имею какое-то представление о том, что радует и что огорчает моих детей. Прихожу к важному для себя выводу, что точность ответов детей на вопросы педагога зависит не столько от логики самих вещей, сколько от логики опыта самого ребенка. И пока дети еще продолжают рассказывать, какие важные и радостные события произошли в их жизни, я записываю в свой блокнот заповедь, которой буду следовать в дальнейшем:

Вопрос, задаваемый педагогом детям, — это клеточка не только методики, но и всей педагогики. Если рассмотреть его под микроскопом, можно познать в нем всю направленность процесса обучения, характера отношений педагога к учащимся; можно познать самого педагога, ибо допрос — почерк его педагогического мастерства.

— Вот, оказывается, сколько у вас радостей! Очень хорошо! А теперь скажите, где вы сейчас находитесь?

— В школе!

«Хороший хоровой ответ! Спасибо, дети!»

— А можете вы мне сказать, какие дела вас ждут в школе?

— Интересные!

И я снова услышал те же самые слова, сказанные несколько лет назад — так же вдохновенно и со всей серьезностью — одним из моих «нулевиков»:

— Большие, очень большие!

— Повтори, пожалуйста! ‘

— Нас ждут очень большие дела! Вот так — просто и ясно!

Мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Родители уже поджидают нас у входа.

— Завтра, пожалуйста, приведите детей без портфелей!

— Без книг, безо всего? Странно… Все-таки школа!.. — недоумевают они.

А среди удивленных возгласов родителей я вдруг слышу голос одного из ребятишек, который возбужденно повторяет:

— Мама, мама! Знаешь, как было интересно! Мама, знаешь, как было интересно!..

Родительское собрание

— Здравствуйте, уважаемые родители! Хорошо, что большинство из вас пришли на наше первое собрание вдвоем. Я поздравляю вас всех с важнейшим событием в жизни семьи, с тем, что ваш ребенок стал школьником. С сегодняшнего дня жизнь ваших детей круто меняется — учение станет для них ведущим видом деятельности.

Если бы я спросил вас: «Хотите ли вы воспитать вашего ребенка достойным членом нашего общества?» — вы, по всей вероятности, ответили бы единодушно: «Конечно, хотим!» Но одно дело хотеть, а другое — со всей серьезностью заняться делом воспитания!

Характеры воспитания детей в семье и школе не должны противостоять друг другу. И так как школа является центром организации воспитания и обучения детей, она вправе предъявлять родителям требования к семейному воспитанию.

Мы с вами живем и трудимся в Стране Советов, где социальные отношения между людьми опираются на высокогуманистические принципы. Жизнь и разносторонняя деятельность каждого из нас должны олицетворять, развивать и утверждать подлинный гуманизм нашего общественного строя. Гуманистические начала должны направлять и нашу с вами педагогическую деятельность.

Будет ли это легко?

Нет, не будет!

Нам будет трудно, потому что у нас мало опыта такого воспитания. Гуманистическое отношение к детям потребует от нас: веры в преобразующую силу такого воспитания, веры в безграничные потенции каждого ребенка, большого педаго