НЕЛЬЗЯ И НАДО

К четырём годам, навыки канатоходца, виртуозно балансирующего между «нельзя и надо», у меня уже наличествовали.
– Что надо сказать тёте? – спрашивала меня мама, прикладывая ватку к пальчику.
Медицинская Баба Яга, высосавшая из меня склянку крови, ухмылялась. 
«Ведьма!» — мысленно закалывал я её шприцом, но вслух проговаривал: 
— Спасибо, тетя!
Закалывать было приятно, но — «нельзя». Тогда как вежливым быть — «надо». 
– Какой смелый мальчик! – изумлялась ведьма. — Хочешь конфетку?
– Конфетку? — переспрашивал я, и мама больно сдавливала мне руку.
— Нет. Спасибо.
— Какой воспитанный мальчик!
Мама сияла. 
– Придёшь ко мне через неделю? — говорила ведьма, смазывая рукой по моим и без того прилизанным волосам, и незаметно втискивая в мой кармашек «Дюшеску». Я распознавал её по шороху, отчего сердце моё начинало громко «бумкать».
— Приду… обязательно…

— Хорошо, что ты не взял у неё конфету – говорила мама, ведя меня длинным больничным коридором. – Тут же кругом инфекция!
– Конечно, – вздыхал я, — это же — «нельзя»! — и, запустив в кармашек пальцы, принимался вылущивать леденец.
– Кто знает, в чьих руках побывала эта бяка! — нагнетала мама. 
– Да, кака-бяка! – выкрикивал я, дабы заглушить предательские шуршания. И под мамино: «умница!», делая вид будто зеваю, закладывал за щёку леденец. 
***
К пяти годам навыки были мной отточены ещё филигранней. Я даже научился обращать «нельзя» в «надо», а «надо» использовать, как оружие.
Взять, к примеру, рыбий жир. От безысходности избавиться от этого рвотно-смердящего «надо», я заставил себя его полюбить.

– Время рыбьего жира! – каждый раз перед сном бойко провозглашала мама, и я деланно радовался:
– Ура-а!.. Рыбий жир!.. Ням-ням-ням!.. А давай покажем папе, как я люблю рыбий жир! — каждый раз неожиданно заканчивал я, и мама начинала вздыхать.
– Понимаешь, папе сейчас некогда… Он занят… 
Папа, тем временем, прятался в спальне. От запаха, и тем более вида рыбьего жира, его тошнило. Я это знал, и потому отступать не собирался: 
— Ничего, — говорил я, — мы подождём.

– Ну так что? Где же наш любимый рыбий жир?! – минут через пять вновь подступала ко мне мама. И я встречал её подкупающей улыбкой: 
– А папа? Где папа?!
Мама терзалась.
— Ну так ты, наконец, покажешь нам, кто тут самый смелый, и кто сам пьёт полезный рыбий жир?! – подстёгивала она моё тщеславие. 
— Да-а-а! Конечно-о-о! — вскидывая кулачки, отзывался я победоносным воплем, и тут же добавлял: — Но только с папой!
И тогда мама со вздохом проговаривала: 
— Лёня, идём уже смотреть, какие мы молодцы!.. У тебя нет выхода, идём!
Через минуту, с грацией похмельного Деда Мороза, на кухне появлялся обречённый отец. 
— Пап, ты смотришь? – подтягивая на ходу свисающие колготки, молодцевато маршировал я к шкафчику.
Папа кивал, и мама глядела на него участливо.
– Пап, смотри! – влезая на стул, доставал я коричневую бутылочку. – Только не отворачивайся! Видишь, какой я герой?! — наполнял я ложку. После чего, с криком: «Не хочу быть рахитом!», страстно цедил отвратительную, тягучую гадость, и облизывая ложку, приговаривал:
– Смотри!.. Ням-ням-ням!
Папа зеленел. Щёки его надувались. Губы отыгрывали чардаш Монти. А потом он всегда сбегал.
– Куда это он? – изображая на лице крайнее изумление, спрашивал я маму. 
Мама молчала.
– Ты даже не сказал мне «молодец»?! — кричал я отцу вдогонку, и из уборной доносилось:
«Ман-дец!!!»
***
К шести годам по части манипуляций я стал уже совершеннейшим виртуозом.
– Да ты посмотри — оно же растёт! – звучали в коридоре раскаты папиного грома.
– Что там у тебя опять растёт? Что там у тебя уже может вырасти? – звеня посудой, откликалась мама.
– Говорю тебе – оно растёт!
Вытирая руки полотенцем, мама выплывала из кухни, и замечая лосиные рога, грозно нависавшие над папиной головой, удовлетворённо хмыкала.
– Говорю тебе, оно растёт! – надрывался отец, тыча пальцем в серое пятно на стене. 
И тогда мама обращалась ко мне с вопросом: 
— Колупал?
– Нет, конечно! – бешенно мотал я головой. — Это же — нель-зя!
Я знал, что «нельзя» любимое слово взрослых, и повторять его нужно, как можно чаще.
– Ты помнишь, что это бяка? – мягко напоминала мне мама.
– Конечно, кака-бяка! – изображал я на лице откровенный ужас. 
Ужас всегда прекрасно сочетается с «нельзя», тогда как «надо» красивее смотрится в обрамлении простодушной улыбки.

Однако, папу мои заверения не убеждали.
Папы такие. Он вечно подозревают подвох, поэтому им надо объяснять дважды, а лучше показывать.
– Признайся, это ты колупал?! — надвигался на меня отец, и я начинал всхлипывать, демонстрируя, что недоверие – это обидно и больно. Мои распахнутые глаза наполнялись невинными, родниковыми слёзами, и сердобольная мама, заключая меня в объятья, провозглашала голосом судьи:
– Нет! Он этого не делал!

— Кака-бяка! – шептал я, пятью минутами позже, слюнявя пальчик и окуная его в известковую патоку. На зубах приятно скрипело. 
Кальций — не кальций, но что-то в той штукатурке было. Не знаю, может всё дело в купоросе от клопов?
***
– Ничего не понимаю! – ещё громче разорялся отец на следующее утро. – Оно всё растёт и растёт!!
Феномену расползавшегося пятна объяснения не находилось. 
Прибегая на крик, я неизменно делал озабоченное лицо, качал головой и цокал языком.
– Да он это, он! Голову на отсечение! – кричал отец, и я зажмуривался.
Представлять папу без головы было гадко, но он почему-то настаивал.
– Если бы колупал он, – заслоняя меня, говорила мама, – то весь пол был бы в штукатурке!
И отец хватался за голову. 
Сперва он некоторое время гневно сверлил меня глазами. Потом вставал на четвереньки и принимался ползать, растирая крупинки в пыль, и облизывая пальцы. 
В этот момент сердце моё замирало. 
«Догадается, – цепенел я, — это же так вкусно!» 
– Может это крысы? – внезапно предполагал папа, поскольку крыс боялся чрезвычайно.
– Не говори глупости! Нужна им твоя штукатурка! — восклицала мама, стараясь избавить папу от навязчивых идей.

Когда, месяцем ранее, распотрошив в кладовке чулки с луком, я по неразумению соврал, что в углу видел настоящую «Шушару», папа едва не спалил весь дом. Бутыль керосина мама вырвала у него в самый последний момент.
– Но оно же растё-ё-т!! – не унимался отец.
И это была чистейшая правда. Пятно, действительно, росло. 
– Признайся, это ты?! Ты?!! — кричал он. И я, делая испуганные глаза, бормотал: 
— Нет! Это же нельзя! Это кака-бяка!! — и, в сущности, не обманывал, ибо штукатурку отдирал от стены прямо зубами, не расколупывая.

И тогда папу внезапно осеняло: 
— Если это не он — значит, это ОН?! — указывал его перст на комнату моего старшего брата, и родители направлялись туда. А я, облизываясь под оглушающие вопли, подступал к вожделенной стенке.

© Эдуард Резник

Оставьте комментарий