«Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа…»

Реклама

Оно не давало мне спать всю ночь. Оно меня замучило. Оно стояло поперек горла и требовало: напиши, напиши, напиши меня!
Честно, ни разу у меня такого не было, чтобы слова все возвращались и возвращались, вытесняя все остальное, прорываясь в полусон, вгрызаясь в мозг.
Ну вот, написала. Я не виновата.
Из-за бессонной ночи меня жутко шатает. Надеюсь, тот, кто заставлял меня это написать, теперь доволен.

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: «Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде — шлеп-шлеп…

Ну что такое, ей-богу, разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
… Я просто… не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А, что там… без толку… голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель — вышел в поле,
Да не заметил сослепу — там асфальт.

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз — любить людей?»

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, не первый ты, не последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
… А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один — по колено в своей любви.

Аля Кудряшова

Реклама