«Воронка, как пасть, давилась людьми и медленно их пережевывала»: 125 лет Ходынской катастрофе

30 мая 1896 года случилась одна из самых страшных трагедий в истории Москвы. Что сейчас находится на месте Ходынского поля и как вспоминали тот жуткий день очевидцы

Ходынка. Акварель Владимира Маковского. 1897 г

Ходынка. Акварель Владимира Маковского. 1897 г

У тех, кто живет или работает в районе Ходынского поля — или тех, кто просто проходит мимо — часто возникает вопрос: где именно произошла Ходынская катастрофа. Нет, не там, где сейчас «Авиапарк». Гораздо ближе к Центральному ипподрому, напротив южного вестибюля станции метро «Динамо», прямо через Ленинградку и чуть вглубь квартала. Бродить там непросто: это место давно и наглухо застроено. Но приблизительно в том месте, где разворачивались самые трагичесие события, проложена улица, 1-й Боткинский проезд.

Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю, и там, где она пролилась, сейчас находятся детская библиотека № 33, школа № 1550, таинственное «ГАПОУ ПК № 8» и магазин «Фикс прайс». Это довольно скучный квартал: в основном дворы, детские площадки, безликие пяти- и семиэтажки, какие-то гаражи и заборы, заборы. Еще там где-то стоит памятник В.П. Чкалову (кстати, Валерий Павлович разбился на своем самолете совсем неподалеку, около супермаркета «Азбука вкуса» на Хорошевском шоссе… но не будем отвлекаться).

Есть два выдающихся описания Ходынской катастрофы, оставленных очевидцами. Одно из них — знаменитое, сделанное великим репортером Владимиром Гиляровским. Второе — совсем малоизвестное: воспоминания Василия Краснова «Ходынка. Рассказ не до смерти растоптанного». В мае 1896 года, во время Ходынской катастрофы Краснову было 18 лет, а рассказ свой он написал в 1910-м и послал Льву Толстому, который без раздумий и безо всяких исправлений переправил его в редакцию журнала «Русское богатство». (Мы тоже не будем ни буквы править в его тексте, который последний раз, кажется, издавался в 1919-м).

На 1-м Боткинском проезде и в его тихих дворах решительно ничего не напоминает о трагедии, развернувшейся 125 лет назад.

На 1-м Боткинском проезде и в его тихих дворах решительно ничего не напоминает о трагедии, развернувшейся 125 лет назад.

Фото: Денис КОРСАКОВ

Фото: Денис КОРСАКОВ

200 ГРАММОВ КОЛБАСЫ И ВЕЧНАЯ КРУЖКА

Коронационные торжества в мае 1896-го наполнили Москву радостью: судя по всему, атмосфера была как во время Чемпионата мира по футболу, только круче. В городе возвели множество пышных павильонов и арок. Кремль иллюминировали тысячами электрических лампочек, бирюзовых, пурпурных, золотистых или сверкающих, как бриллианты, а заодно иллюминировали и весь центр: «Москва сияла в день коронации разноцветными огнями, образовавшими на небе огромное багровое зарево, которое, говорят, было видно за десятки верст. Тверская, Кузнецкий мост, Петровка, Неглинный проезд так и сияли огнями: красными, синими, желтыми, всех цветов радуги, словно сказочная красавица в драгоценном уборе», вспоминал генерал Владимир Джунковский. Зеваки с восторгом смотрели на иностранцев, прибывших поздравить нового царя: вот великий герцог Мекленбург-Шверинский, а вот принц Саксонский, вот принц Неаполитанский, а вот князь Черногорский.

Но главным событием для простых москвичей должны были стать гуляния на Ходынском поле. Там возвели карусели и катки, качели и буфеты с бесплатным пивом, сцены для песенников и небольшой ипподром «для конских ристалищ», воткнули гладкие столбы, на которых висела всякая всячина: вышитые рубахи, бархатные штаны, гармошки, балалайки, самовары (известная русская ярмарочная забава: желающие должны были взбираться за всем этим и хватать призы). На Ходынке построили даже небольшой театр в русском вкусе с игрушечной колоколенкой, чтобы поставить там «Жизнь за царя».

Всем пришедшим пообещали подарочный набор — булку (точнее, сайку), пряник, 200 граммов колбасы, 300 граммов сладостей (6 золотников карамели, 12 золотников грецких орехов, 12 золотников простых орехов, 6 золотников кедровых орехов, 18 золотников александровских рожков, 6 золотников винных ягод, 3 золотника изюма, 9 золотников чернослива… Золотник — это 4,2 грамма). Но самое главное – в наборе была хорошенькая сувенирная эмалированая кружка (ее все без исключения почему-то называли именно кружкой, хотя на самом деле это был жестяной стакан без ручки). Кружки были выставлены — но не продавались — во множестве магазинов Москвы, на них глядели, о них мечтали. Собственно, и выставляли их в рекламных целях — хотели привлечь на Ходынское поле как можно больше людей. Эмалированная посуда тогда была диковинкой. Она казалась «вечной». «И такъ хорошо будетъ эту кружку поставить в уголокъ под образа и пить изъ нея чай в большiе праздники! Такъ думалъ всякiй изъ насъ, простецовъ, идя на Ходынку…» — писал Краснов. Кроме того, в народе ходили безумные слухи, что кружки будут наполнены серебром, а то и золотом.

Раздачу кружек наметили на 10 утра. Но все понимали, что приходить надо заранее — так сказать, занимать очередь с вечера. Некоторые вообще разбивали биваки на Ходынке за несколько дней. И 17 мая (по старому стилю), накануне торжеств, Тверская улица была заполнена народом. Представьте себе ликующую, нетрезвую, горланящую песни толпу, которая идет по Тверской-Ямской (мало, впрочем, похожей на нынешнюю); почти у всех в руках узелки с провизией и алкоголем для пикника. У Тверской заставы, около Брестского вокзала, отряды казаков заставляют толпу сворачивать влево (по самому Петербургскому шоссе — то есть Ленинградском проспекту — ходить в этот момент воспрещалось) и почему-то требуют не петь.

Почти всей сегодняшней застройки Ленинградки еще нет. И вообще, это уже не Москва — нынешний район «Динамо» считается загородной территорией. Толпа идет по направлению к бегам, и впереди разворачивается громадное Ходынское поле со всеми выстроенными на нем аттракционами и длинными рядами будок, в которых завтра будут раздавать узелки с кружками и черносливом.

К ночи на поле пришло не менее полумиллиона человек.

Альберт Бенуа. Иллюминация Москвы в честь коронации Николая II. Акварель. 1896

Альберт Бенуа. Иллюминация Москвы в честь коронации Николая II. Акварель. 1896

«ФОНТАНЫ ИЗ ВИНА И ПИВА БУДУТ НЕПРЕРЫВНО БИТЬ ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ»

Как выглядели эти проклятые ряды будок? «Расположены они здесь были причудливо: граблями, или буквою Т… Длинная сторона этихъ граблей-будокъ шла отъ Москвы и упиралась въ середину поперечины у шоссе, вдоль котораго стояло всего только будокъ двадцать. Получалось два угла-загона для публики, чрезъ которые, где бы она ни стояла, она должна была подходить завтра за подарками… Высота будокъ была аршинъ четырехъ до крыши (аршин — 71 см. — Ред.), а форма ихъ пятиугольная. Острыми углами эти пятиуголки были обращены въ толпу, готовясь завтра какъ бы дробить и сверлить ее. Разстоянiе между сходящимися углами будокъ снаружи аршинъ десять, а проходъ между будками внутри — аршина полтора. Все это хитрое устройство было похоже на намеренно разставленные воронки, которыя должны были завтра процедить сквозь себя миллiонную толпу народа съ одной стороны на другую!»

Но само поле было вообще не подготовлено для празднеств. На нем регулярно добывали глину и песок, оно все было изрыто. И как раз примерно на месте 1-го Боткинского проезда, в том же направлении, тянулся очень длинный, широкий — метров 20 — и достаточно глубокий ров (некоторые предпочитают называть его оврагом). Более того, в нем были ямы и колодцы, кое-как, небрежно прикрытые. «Помню, многiе шутя тутъ прыгали и лазили, вытаскивали другъ друга за руки и подсаживали на вылазку къ верху, давая себе зарокъ на завтра быть подальше отсюдова». (Краснов выполнил «зарок» — он оказался в другом месте, хотя там было не сильно лучше; а вот Гиляровский был непосредственно во рву).

Вечер 17 мая. Темнеет, впереди совсем короткая майская ночь. Люди разжигают костры: кто-то, чтобы согреть чай, кто-то — от нечего делать. Везде стоит гул веселья — «дробная см ющаяся пляска звуковъ въ вечернемъ гулкомъ воздух ». Поле наполнено опьяненными радостью (и принесенной с собой водкой) людьми: одни рассказывают, что на представление приведут ученых слонов и птиц, другие — что устроят фонтаны из пива и вина, они будут беспрестанно бить из-под земли. Ходят разносчики, торгующие квасом, мороженым, плюшками. Это атмосфера абсолютного счастья, кульминация царившего в Москве праздника коронации: «великiй пиръ мира, единой и родственной челов ческой семьи». Везде шумно, везде светло от костров, легко потерять всякие ориентиры в пространстве — кроме зарева над иллюминированной Москвой вдали.

К полю подходит Гиляровский. Он только что был рядом, на бегах, ему нужно написать репортаж о празднестве, он, как и многие, бродит по полю, наблюдая за людьми. Замечает знакомого извозчика. Болтает с ним, выпивает — и вдруг соображает, что забыл на бегах табакерку. Это был подарок его отца («Береги на счастье!»), с которым он никогда не расставался.

Гиляровский вскочил и пошел обратно в скаковой павильон ее забирать. Но обратно пробраться было уже нелегко: пролетели слухи, что драгоценные кружки вот-вот начнут раздавать. И что подлецы-буфетчики тихонько делят народное добро между собой.

Эта схема была составлена со слов Владимира Гиляровского и опубликована в газете "Русские ведомости" сразу после катастрофы. Справа - Петербургское шоссе, современный Ленинградский проспект. Белое пространство оврага - это приблизительно современный 1-1 Б

Эта схема была составлена со слов Владимира Гиляровского и опубликована в газете «Русские ведомости» сразу после катастрофы. Справа — Петербургское шоссе, современный Ленинградский проспект. Белое пространство оврага — это приблизительно современный 1-1 Б

ПЕРВЫЙ ЭТАП КАТАСТРОФЫ: «ПЛОЩАДЬ, ЗАМОЩЕННАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ЛИЦАМИ»

Люди начали подбираться поближе к будкам. Постепенно светало. В овраге (где оказался Гиляровский) оказалось хуже всего: он был к будкам ближе всего, и в него набилось огромное количество народа. Вскоре двинуться было вообще нельзя. Как практически нельзя было и дышать: люди превратились в сплошную, плотно спрессованную массу.

Время — примерно пять утра, рассвет. Никакого ветра. Чудовищная духота, серый дым от потухших костров, зловоние от слипшихся человеческих тел. Все икают, хотят пить, открывают рты, как вынутые из воды рыбы. Иногда по толпе пробегает шум молитвы — один начинает «Спаси, Господи, люди Твоя», другие подхватывают, но вскоре молитва переходит в нестройное бормотание.

Некоторых рвет прямо в толпе, прямо на соседей. Некоторые падают в обморок, оседают — и оказываются у толпы под ногами, что значит верную смерть. Некоторые умирают — и трупы стоят среди живых, зажатые ими. Многие уже хотят уйти, но уйти невозможно.

Краснов каким-то образом оказался вытолкнут вверх: толпа зажала его ноги, а туловище оказалось выше голов. «Я увиделъ передъ собой какъ бы большую площадь, замощенную человечьими головами… И давило это множество вытянувшихся кверху лицъ, влажных и блестевшихъ на солнц , какъ камни плотно утрамбованной и политой мостовой. И все вокругъ гудело звуками, какъ море, взбудораженное шкваломъ. Головы крутились по сторонамъ, пересохшiя и растрескавшiяся губы жевали сами себя да воздухъ, налившiеся кровью, вытаращенные глаза не мигали».

Совсем рядом с Красновым стоял огромный купец. «Онъ то по-бабьему пискливо жаловался, что попалъ нечаянно сюда въ тяжелыхъ сапогахъ и пиджаке , съ массивною цепью часовъ и бумажникомъ… «Подошелъ съ краюшка полюбопытствовать», — и былъ взятъ толпою в пленъ. То с отчаянием испуганнаго животнаго громко вылъ онъ и просилъ выпустить его. У него жена, дети, торговля. Онъ потрясалъ въ воздух объемистымъ бумажникомъ, кричалъ, что въ немъ многiе сотни рублей, и он отдастъ ихъ и часы тому, кто его вызволитъ вонъ изъ этой каши, проложитъ ему дорогу. И все это было жалко, ненужно и безсильно въ этомъ море утопающихъ…»

А впереди будки с их треугольниками-остриями и узенькими проходами. «При напор толпы сзади эти будки неизбежно должны были превратиться въ мельницы-костоломки, которыя стоятъ, ожидая напора воды, чтобы пристукнуть насъ своими жерновами, а то и совсемъ измолоть… И миллiонная толпа тяжело и грузно шла к этимъ эшафотамъ».

Краснову в его положении над толпой была видна важная деталь: кто-то потихоньку начал раздавать узелки с подарочными наборами. Возможно, за плату. Возможно, «чистой», состоятельной публике (а она — еще одна интересная деталь — спокойно прогуливалась неподалеку на отдельном участке), которая решила приобрести сувениры на память. Вскоре это стало заметно не одному Краснову, но и другим людям из толпы. И раздался крик «Дают!»

ВТОРОЙ ЭТАП КАТАСТРОФЫ: «СЛЫШНО, КАК ХЛЮПАЮТ ВНУТРЕННОСТИ, ХРУСТЯТ ИЛИ ОТРЫВАЮТСЯ РУКИ»

Люди с остервенением рванулась вперед, испугавшись, что им не достанется. Крик «Дают!» услышали и те, кто прогуливались в отдалении — они рванулись к будкам, и усилили сзади давление на толпу. «Мельницы-костоломки» заработали. Артельщики, раздававшие сувениры, в панике начали швырять их в толпу, что окончательно распалило полубезумных людей. Люди рвались к проходам между будками, и «прижатые къ стенкамъ валились скошеннымъ сеномъ. Вотъ они упираются сперва обеими руками въ стену будки, — неловко раскарячившись. Уже лежали мертвые и торчали руками къ верху, — опрокинутые у самой стенки, — первые стукнувшiеся объ нее. Чтобы не споткнуться объ нихъ и пройти самимъ, — отставивъ ноги, упираясь въ стенку руками, стояли и ждали своей участи следующiя жертвы. Слышно, какъ хрустять кости и ломаются руки, хлюпаютъ внутренности и кровь. А у стенки поварачиваются напоромъ съ боку на бокъ люди, хрустятъ или отрываются одна за другой руки, судорожно уцепившiяся за стенку, и кувыркаются вверхъ ногами люди, живые еще, и трутся и колотятся объ стенку мертвые, припертые напоромъ въ узилище , стоймя къ ней… Воронка, какъ пасть, давилась жертвами и медленно ихъ пережевывала».

Краснов приготовился к смерти. Его охватило абсолютное равнодушие — хотелось только, чтобы все поскорее кончилось. И в какой-то момент он потерял сознание, а очнулся весь в крови неподалеку от будок. Донесенный толпой до горлышка воронки, он упал в него, и его оттащили дальше. «Но по мне успели пройтись каблуками, и на левой скул отпечаталось два каблука гвоздями, ввиде упавшей горизонтально цифры три». Вокруг него лежали мертвецы или не очнувшиеся от обморока люди с узелками. У кого-то узелки были чинно положены под голову. Другие держали их на груди, на скрещенных руках. Это была драгоценная добыча, с которой никто не мог расстаться даже после смерти.

Невдалеке лежал и Гиляровский, только что наблюдавший, как люди падают в овраг на головы других людей, образуя три-четыре слоя, кусаясь, грызя друг друга. Многие провалились в колодцы, о которых упоминалось выше. Журналиста спасло то, что к оврагу прискакал отряд казаков — он разгонял прибывавших сзади, напор ослабел, люди, испугавшись, забывали о кружках и двигались не вперед к будкам, а назад.

Всем мучительно хотелось пить. Гиляровский начал рвать траву и жевать ее — это утоляло жажду. Краснов видел, как люди разбивали бочки с пивом и медом и жадно черпали прямо из них.

Гиляровский очнулся, почувствовав, что лежит на камне. Оказалось, в его заднем кармане лежала та самая табакерка, которую, как ему казалось, он забыл на бегах. Он понюхал табак — и к нему вернулись силы. Ему хотелось одного — мчаться домой и принять ванну. Найдя неподалеку извозчика, он поспешил в свой Столешников переулок, по дороге остановил торговца апельсинами, купил сразу три, два съел, а третий разорвал своими ручищами пополам и начал с наслаждением вытирать лицо.

Краснов, очухавшись, нашел в узелке книжечку с расписанием всех мероприятий на Ходынском поле, с большим интересом начал читать. Он решил сходить в лагерь Самогитского полка неподалеку, где музыкантом работал его двоюродный брат, выспаться и показать фельдшеру лицо, а потом вернуться и погулять.

Поразительно, но оба свидетеля давки не поняли сразу, к каким последствиям она привела. Краснов осознал это через несколько минут, увидев на земле раздавленную беременную женщину с животом, раздувшимся огромным комом («Кругомъ скорбные и смущенные голоса, осудившие покойную: «На сносяхъ была. Зачемъ пошла?») а потом он увидел еще и еще мертвецов с изуродованными лицами. Вокруг клочья вырванных волос, растоптанные стеклянные бусы, картузы и гармоники, «красноватыя вонючiя лужицы, разлагавшiяся подъ солнцемъ».

А Гиляровский, выспавшись и вымывшись, надел фрак, пошел в редакцию и у Тверской пожарной части увидел знакомого брандмейстера. Тот пожаловался, что у него уже нет фур, чтобы возить мертвецов. Только тут до Гиляровского начал доходить масштаб произошедшего. Он вскочил на пожарную фуру, поехал по направлению к Ходынке, и за Тверской заставой увидел другие фуры, возвращавшиеся в Москву с покойниками. Доехав до Ходынки, он увидел их сотни, сотни, сотни. Ров — эпицентр трагедии — был забит трупами.

«ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ ЭТОГО ИЗВЕСТИЯ»

Добавить остается немногое.

Утром о трагедии узнал Николай II. В своем предельно сдержанном дневнике он записал: «До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, наперла на постройки, и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! (Ошибся в два раза: по позднейшим подсчетам, погибло 1389 человек, примерно столько же было покалечено. — Ред.) Я об этом узнал в 10 Ѕ ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 Ѕ ч. завтракали, и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном «народном празднике».

Да, веселье на Ходынском поле продолжилось. Поле ведь было огромным — в одной стороне убирали трупы, в другой, в районе нынешнего «Авиапарка», праздновали. По словам Николая, громадная толпа окружала эстраду, на которой музыка все время играла гимн и «Славься». В общем, смотреть царю было не на что, и он поехал на бал к французскому послу Монтебелло. Пропускать было нельзя: французы очень тщательно готовились к этому балу, и очень расстроились бы, кабы новоиспеченный царь не приехал. Но подданные этих дипломатических тонкостей не поняли, поведение Николая II сочли (мягко говоря) неуместным.

И огромное количество людей увидело в Ходынке ужасное предзнаменование, которым она, разумеется, и была. Бальмонт десять лет спустя, в 1906 году, написал: «Кто начал царствовать — Ходынкой, тот кончит — встав на эшафот», и ведь с ним не поспоришь. Еще и поэтому Ходынка так прочно отпечаталась в памяти, что оказалась прологом в мрачной истории последнего из Романовых.

На Ходынском поле через несколько лет построили храм иконы Божией матери «Отрада и утешение» — в народе до сих пор иногда говорят, что в память о погибших, но нет. Храм был построен для казаков из полка, расположенного поблизости. И построен в память о московском генерал-губернаторе, вел. кн. Сергее Александровиче. Как раз его многие считали ответственным за катастрофу, в народе он получил прозвище «князь Ходынский». В 1905 году в него бросил «адскую машину» террорист-эсер Иван Каляев.

Эмалированная коронационная кружка/стакан получила прозвище «Кубок скорбей». Сейчас на аукционах ее можно найти долларов за 400.

Есть ли в этой истории мораль? Только какие-то банальности. Да, массовые праздники надо организовывать с умом. Да, кто-то сведет Ходынскую катастрофу к еще одному слову, начинающемуся на «х» — халява — и торжественно произнесет пошлую фразу о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но у меня не повернется язык обвинять тогдашних простых москвичей в том, что им захотелось на память симпатичную вечную чудо-кружку. Которую так хорошо будет поставить дома под образа и пить из нее чай по большим праздникам.

Оставьте комментарий