Женщина на миллион

Реклама

«Все мои изменения были только благодаря работе над собой… Я раскрыла свою красоту только через уход за волосами, ресницами и т.д. Я нашла свои сильные стороны. Этому я училась многие годы, и никто у меня этих знаний отнять не сможет».



Если бы такое заявление сделала 86-летняя София Лорен, вы бы захотели, чтобы она поделилась с вами своими знаниями?

Фото: Соцсети



Мне было бы интересно.

Увы. Заявление это принадлежит не Софи Лорен, а Вике Боне. А, значит, будет очень смешно.

Поехали!


Спалив в косметичке препарат, показанный при ранней менопаузе, Вика решила заработать баблишка и втюхать подписчицам свой марафон «Женщина на миллион». 

У меня сразу возникает вопрос: а на миллион чего именно?



На миллион чего, по-вашему, выглядит сама Боня, когда, хлопая приклеенными ресницами и тряся пришитыми патлами, делает смелое заявление о естественности своего состояния, которое она — лично мне, правда, непонятно, на каком основании — именует красотой.

Фото: Соцсети



Даже под бронированными фильтрами мне бросается в глаза Бонькин птоз. Состояние кожи лица — тряпка. Форма — позапрошлогодняя картошка.

Плоское, тяжёлое, немолодое, отвратительно накрашенное лицо. Ну, какая тут красота? Тем более, природная.



Природная красота, которую женщина раскрыла, выражаясь языком Бони, через уход за собой, выглядит так:



Фото: Соцсети


А у Бони красоты отродясь не водилось: простецкое, беспородное лицо. Что было, что стало. Разве что постарела сильно.

А тут ешё взяла и жопу свою квадратную и, на мой взгляд, пришитую всем показала в жалкой попытке доказать всему миру, что с фигурой у неё — всё ок.



Фото: Соцсети


Да не окей там, даже близко не окей. Фото по-настоящему уверенной в себе Лорен для контраста с жалкой Боней я специально в коллаж поставила.

У Вики лицо висит, шея — в морщинах, бёдра — громадные, круп — могучий, загрубевший. В точности, как по моему любимому Оруэллу.

Пожалуй, процитирую:


Вот женщина опять приняла обычную позу – протянула толстые руки к веревке, отставив могучий круп, и Уинстон впервые подумал, что она красива. Ему никогда не приходило в голову, что тело пятидесятилетней женщины, чудовищно раздавшееся от многих родов, а потом загрубевшее, затвердевшее от работы, сделавшееся плотным, как репа, может быть красиво. Но оно было красиво, и Уинстон подумал: а почему бы, собственно, нет? С шершавой красной кожей, прочное и бесформенное, словно гранитная глыба, оно так же походило на девичье тело, как ягода шиповника – на цветок. Но кто сказал, что плод хуже цветка?

Вот тут я с классиком не соглашусь. Ничего красивого лично я в таком теле не вижу.



А вы?



Впрочем, дело — не в красоте. Оставим.

Что-то так жалко мне эту разменявшую пятый десяток Боню стало. Пожилая женщина, а всё трусы снимает, чтобы доказать, что жопа не висит, и продать тем, кто в том сомневался, какой-то там марафон за три рубля.

Бедная, бедная Вика. И смех, конечно, и грех.



Вы мне, мои хорошие, маякните, если я, потешаясь над Боней, заплываю за буйки. Ржать над Волочковой — нехорошо: упавших не пинают. А вот над Боней, по-вашему, пока ещё можно посмеиваться, или она уже в одном уголке с Волочковой сидит, и к ней пора проявить милосердие?



Почему?

Лена Миро

Реклама